Песнь цветочных полей

      Шорох дождя навевал на него воспоминания. Тихая песнь, череда туманных образов, сотканных из морской пены и льда. Казалось, только вчера они с шиди-Лю возвращались с задания, когда угодили под настоящий ливень. Смеясь и притворно чертыхаясь, Шэнь Цинцю наперегонки бежал до крохотного заброшенного домика с покосившейся влево крышей и вовсе не помышлял о какой-то там цветочной болезни.       От Лю Цингэ — этого сурового, но на деле застенчивого воина приятно пахло морозной свежестью и самую малость лавандой. Запах для альфы был слишком мягкий и спокойный, в такой невольно хотелось спрятаться, как в пуховое одеяло, и сидеть в спасительном коконе, не показывая глаз. Шэнь Цинцю тогда отказывать себе не стал. Уткнулся носом в плечо высокого Лю Цингэ, когда они уже спрятались под кровлей и отжали от лишней влаги верхние одеяния и волосы. Вздохнул глубоко, шумно, совершенно не стесняясь своего однозначного интереса. Лю Цингэ забавно заалел, покосился на омегу, как на дикого кота, которого совершенно не ожидал встретить среди равнин, однако не сказал ни слова. Даже не попытался сбежать, прикрываясь крикливым гневом или заклинательской праведностью.       Помнится, Шэнь Цинцю тогда сильно удивился неожиданной покладистости, однако никак не связал это с чувствами, которые альфа мог бы испытывать. Кажется… Он даже умудрился задремать, неловко устроив тяжелую голову на широком плече. Возможно ли, что ласковые, словно бы чуточку испуганные руки, приобнявшие его тогда робко за спину, не были частью его грез?       Шэнь Цинцю едва слышно усмехнулся себе под нос. В памяти не осталось, как они добрались до школы, и омега справедливо полагал, что все же умудрился подхватить лихорадку по пути домой, а сердобольный шиди-Лю донес его до пика Цинцзин, не бросив горе-шисюна. Ло Бинхэ — этот ранимый цветочек — почему-то краснел тогда жутко, заикался и мямлил что-то про недостойных лордах-альфах, покушающихся на учителя, а Шэнь Цинцю не придал этому никакого значения. Иногда дети бывали чересчур впечатлительными, однако прислушаться все же стоило. Не то, чтобы он не верил в безукоризненную честность Лю Цингэ, однако узнать, что именно заставило протагониста так яро смущаться, очень хотелось.       Сейчас эта мимолетная радость казалась такой далекой и призрачной, что Шэнь Цинцю против воли испытал прилив светлой тоски. Он задумчиво покосился на таинственно переговаривающуюся бамбуковую рощу, что шептала свои чарующие сказания в плену дождя, и наивно подумал о том, как бы хотел снова попасть в тот покосившийся от времени домик и прижаться к кому-то надежному, не ведая горечи и боли…       — Шицзуня что-то тревожит? — с тревожной лаской поинтересовался Ло Бинхэ, тихонько подкравшийся сбоку с небольшим разносом. Шэнь Цинцю улыбнулся суетливому ребенку уголком губ, посмотрел на встревоженного, но уже такого взрослого альфу с намеком на нежность. Тот глядел на него в ответ огромными темными глазами, беспокойно маясь, что учитель так непривычно долго молчит и странно смотрит.       — Все хорошо, Бинхэ. Спасибо за чай, — покачал головой Шэнь Цинцю, чувствуя, как неприятно что-то сжалось у него в груди. Именно сегодня хотелось сбежать от всего мира; скрыться от вечных проблем с сюжетом, с такой прекрасной, но ужасной в своей искренности любви пиковых лордов и их надежд. Просто побыть Шэнь Юанем — привередливым читателем, у которого из забот был только пушистый кот и больное сердце…       Ло Бинхэ странно замялся, как будто набираясь смелости спросить что-то запретное, однако в последний миг покорно отступил. Должно быть, не хотел прерывать скучающую меланхолию учителя, пока тот не вспомнил про гуцинь и душераздирающие мелодии, заставляющие Цинцзин застыть в безмолвном ожидании беды. Шэнь Цинцю едва слышно усмехнулся себе под нос и неспешно взял со стола пиалу с горячим чаем. Приятный малиновый запах тут же окутал его с ног до головы, словно в пуховое одеяло, успокаивая и баюкая; книга, которую до этого рассеянно читал омега, словно бы сама ткнулась корешком в руку, но он снова ушел в раздумья.       После того рокового собрания, полного злых откровений и шальной проказы главы Юэ, прошло без малого несколько недель. Конференцию Союза Бессмертных оттягивали по неясным причинам, и дворец Хуаньхуа тихонько шипел на Цанцюн за задержки, однако пока не выказывал своего недовольства в голос.       Шэнь Цинцю, мирно плывущий по течению все это время, наконец признался самому себе, что бесконечно устал бояться. Душа истощенно металась в его теле, гонимая ответственностью за своих дурных альф, а сердце чего-то трепетно ждало.       Возможно, это была надежда?       Хрупкая и почти неуловимая, которая твердила омеге не складывать погребальные костры раньше времени и не рядится в саван. А, может, он просто успел смириться? Принять жестокую действительность, в которой даже система никак не могла ему помочь, виновато откупаясь баллами?       …Отчаянная ярость выгорела в нем в момент, когда оказалось, что Лю Цингэ терпеливо ждал его возле зала собраний, храня задумчивое молчание. Несмотря на очевидную вспышку гнева Шэнь Цинцю, этот невыносимо честный и преданный альфа остался рядом, готовый терпеливо принять удар на себя. Шэнь Цинцю взглянул на него с ядовитым укором — он не нежная девица в беде, чтобы охранять его от главы Юэ! В конце концов, Шэнь Цинцю не просто так примерял на себя роль антагониста, а уже даже успел немного с ним срастись.       Едкие слова уже легли на губы, готовые сорваться в любой миг, когда Лю Цингэ, совершенно не обеспокоенный его давящим ароматом, с приятным ворчанием вернул ему веер. Так легко и просто, так волнующе в своей обыденности, что Шэнь Цинцю невольно притушил пожар своего негодования на выходки лордов, а затем и вовсе как-то сник. Разве можно было злиться после… такого?       Лю Цингэ — оплот его личного спокойствия — выглядел и вел себя… как обычно. Никаких двусмысленных жестов или взглядов, полных едва сдерживаемой тоски, лишь грубоватая манера общения и чуточку обеспокоенности из-за притаившегося в дверях Юэ Цинъюаня, что бросал на них нечитаемые взгляды.       Шэнь Цинцю даже малодушно успел обрадоваться, что Му Цинфан солгал ему в порыве про недуг всех пиковых лордов. Он так отчаянно надеялся, так хотел верить, что Лю-шиди просто неправильно поняли, пока тот не отошел достаточно от зала собраний и раздраженно не зажал себе рот ладонью, глуша уже такой знакомый кашель. Шэнь Цинцю не кинулся тогда к нему лишь чудом. Что удержало его в тот момент — нежелание показывать собственное беспокойство, когда уже решил больше не выделять никого из лордов? Или, может быть, нежелание, чтобы лорд Байчжань рычал в его сторону, нагло обманывая впервые в жизни? Ведь это же бравый воин Лю Цингэ — он не скажет о своих проблемах, казалось, даже опасно балансируя на грани. От последней мысли захотелось злорадно расхохотаться, моментально позабыв о своей напускной возвышенности.       Чертов Шан Цинхуа.       Чертово второсортное чтиво.       И не менее чертов Лю Цингэ, брезгливо стряхивающий с ладони кровавые капли вместе с лепестками. Обидно, что даже переняв от пиковых лордов цветочную болезнь, Шэнь Цинцю не ощущал даже ее малейших признаков. От собственного равнодушия бросало попеременно то в жгучий гнев, то в ледяную дрожь. Неужели… Неужели его глупое современное сердце предпочло уютно замолчать, хитро отдавая бразды правления трезвому рассудку и незамутненным суждениям? Почему же?..       В один короткий миг Шэнь Цинцю ощутил бесконечную усталость. Система грустно мигала на периферии зрения, явно боясь потревожить его каким-нибудь очередным глупым достижением из разряда «Сердце, расколотое на части». Когда эта проклятая надзирательница робко забросила удочку в первый раз, скорее, чтобы посмотреть на его реакцию, Шэнь Цинцю едва не выжег дотла бамбуковый лес Цинцзин, пытаясь справиться с оглушающей яростью, жуткой ненавистью и презрением к самому себе. Более жестокой и изощренной насмешки для омеги было не придумать.       Хотя некоторые одиннадцать альф вполне успешно справлялись с этим.       Мысли замкнулись в кольцо на этом моменте, и Шэнь Цинцю предпочел оборвать себя. Только искажения ци, присущего оригиналу, не хватало!       Ло Бинхэ, этот маленький сгусток тревоги, преданно заглядывал ему в лицо, силясь найти отголоски сердечных недугов. Он выглядел так забавно и преданно, так взволнованно и чутко, что Шэнь Цинцю тихонько рассмеялся и позволил себе легкую вольность: зарылся пальцами в роскошную кудрявую гриву, которую с большим трудом шелковая лента удерживала в хвосте. Юный ученик отчаянно пискнул и зарделся, неловко прикрывши пустым подносом нижнюю часть лица. Одни глаза только выглядывали, как у шального кота. И это — будущий Император трех миров? Великий и кровожадный демон?       В воздухе медленно, но верно сгущался поразительно привлекательный аромат цветущей липы, буквально кричащий о чудовищном смущении, и Шэнь Цинцю, все еще прибывая в приподнятом настроении, с удовольствием прикрыл глаза, чтобы не отвлекаться. Внимательно вслушаться в аромат, разобрать его по нотам, расставить все диезы и бемоли по стану. Любопытно… Только чарующая, приятно перекатывающаяся на кончике языка сладость и невесомая капелька пикантной горчинки. Такие запахи были присущи, скорее, омегам, нежели альфам.       Впрочем, Шан Цинхуа, этот безграмотный писатель, никогда не упоминал, какой аромат получил Ло Бинхэ по мере взросления в Цанцюн. Однобокие метафоры коснулись этого аспекта уже после сияющего возвращения демона из Бездны, да и то постоянно ограничивались сухими прилагательными (у Шэнь Цинцю назвать это «эпитетами» даже язык не поворачивался!), которые Самолет наверняка подсмотрел в словаре синонимов.       — Учитель? — на грани слышимости позвал его Ло Бинхэ, и Шэнь Цинцю с ленивой покорностью вытащил пальцы из крупных кудрей. Когда-нибудь он сможет хвастаться перед женами этого сиятельного мальчишки, что их любимый альфа позволил ему столько вольностей. Если, конечно, выживет.       — Иди, Бинхэ. Попроси учеников меня не беспокоить, — ласково улыбнулся ему омега, гадая, каким же вырастет этот неуклюжий ребенок после того, что Шэнь Цинцю успел наворотить одним своим появлением в этом мире.       Когда Ло Бинхэ с явной неохотой покинул бамбуковую хижину, вернувшись в свою пристройку, Шэнь Цинцю позволил себе совсем не изящно сползти вниз по подушкам. Голову запрокинул по-босяцки, чтобы в один большой глоток допить остывший чай; а затем вынул шпильку, почти сбросил с себя массивную гуань пикового лорда, мгновенно превращаясь в самого себя. Серебряная заколка с тихим звоном покатилась прочь, тяжелые волосы дымным водопадом рухнули ему на плечи, и Шэнь Цинцю позволил себе издать облегченный стон.       Именно таким, разморенным и трогательно нежным его застал неожиданный гость, как обычно презревший запреты Цинцзин. Шэнь Цинцю глянул на него лукаво, сверкая яркими глазами из-за кромки веера, и альфа невольно сбился с мысли, которую уже собирался озвучить. Интересно, как сейчас со стороны выглядел Цинцю? Походил ли он на демона-искусителя, окруженного ореолом загадочной таинственности? Или, может быть, напоминал более приземленных, но гибких и дышащих жизнью юношей из ивовых домиков, чье искусство покоряло альф с первых мгновений, принося долгожданное наслаждение взору и плоти?       От абсурдных мыслей, что сами собой закрались к нему в голову, Шэнь Цинцю приглушенно рассмеялся, маня и завлекая. Что ни говори, а смотреть на то, как неловко обмер Шан Цинхуа, едва переступил порог его гостевых покоев, было крайне занимательно. Пусть радуется, что у него неплохое настроение, иначе пара свитков уже бы прилетела в чью-то многострадальную голову.       — Соскучился? — нахально спросил Шэнь Цинцю, неожиданно чувствуя себя властным покорителем всех Трех царств. Возлюбленный истинного бога… Какой абсурд!       Шэнь Цинцю нарочито неряшливо склонил голову на бок, как любопытная птичка, уже прекрасно зная, какое производит впечатление на пиковых лордов. Длинные пряди плавно скользнули назад, за спину, оголяя точеную шею, и омега не без злорадства разглядел в глазах визави едва сдерживаемое желание. Стоило бы, пожалуй, удивиться, с каких пор он такой знаток чужих скрытых пороков, однако Шан Цинхуа рвано кивнул на его вопрос, и все как-то сразу забылось. Намеренно отвлекая и пытаясь выяснить грани дозволенного, Шэнь Цинцю плавно поманил альфу указательным пальцем.       — Тебе явно нравится меня провоцировать, братец, — с кривой усмешкой фыркнул Шан Цинхуа и, вопреки ожиданиям, занял место напротив омеги. Провокация, однако, явно взволновала альфу больше, чем он показывал.       — Я заслуживаю хоть каплю умиротворения, Самолет. Дай мне расслабиться, — с тщательно выверенным ядом пропел Шэнь Цинцю и окатил Шан Цинхуа ощутимой волной ци. Чайный сервиз жалобно задрожал под неумолимым натиском главы Цинцзин, а альфа — этот пронырливый наглец — лишь отмахнулся.       — Мы через это уже проходили, — с насмешливой угрозой обронил Шан Цинхуа и весьма красноречиво подался вперед, еще не давя, но предупреждая.       Пальцы его ненавязчиво обхватили края столика, однако Шэнь Цинцю не без сдерживаемого восторга отметил, как напряглись плечи альфы, готового вот-вот сорваться к нему. От встречи к встрече Шан Цинхуа все больше походил на затаившегося в засаде хищника, верткого и хитрого, такого, что предпочитал дать своей жертве чуточку пространства, прежде чем скогтить ее, а не на милого неуклюжего хомяка, которым он прежде выставлял себя перед сектой.       — Ну… Раз уж ты здесь, не хочешь мне кое-что объяснить, Цинхуа? — вкрадчиво позвал Шэнь Цинцю, давя в себе игривый мурлыкающий тон. С таким Цинхуа невольно приходилось считаться. С прошлым Самолетом он мог бы продолжать заигрывать, не боясь, что тот ловко перемахнет через стол, но сейчас… Сейчас ему требовалось все внимание и сосредоточенность, чтобы узнать о некоем лорде Шэнь.       …Объяснение Шэнь Цинцю ожидаемо не понравилось. Именно поэтому он, пылая праведным гневом, бросился на ехидно вскинувшего брови альфу, стоило ему только замолчать. Сюя появился в его руках сам собой. Окутал пальцы снежной изморозью, запел пронзительно и горько, словно умирающий феникс, как будто отзывался на глухую ярость нового владельца. Шэнь Цинцю даже казалось, что на языке осел мерзкий привкус пепла.       В этот раз скрутить его так просто Шан Цинхуа не смог, однако слишком явно этого желал. Бросался в ответ на дикие выпады огненными талисманами, которые щедро сыпали крупными искрами, стремясь прожечь пол и шелковые одежды Шэнь Цинцю. Время от времени хватался за рукоять меча дрожавшими пальцами, однако так ни разу не попытался извлечь его из ножен, даже в пылу схватки руководствуясь логикой. Альфа и омега кружили вокруг друг друга в смертельном захватывающем танце, и сопровождал их рой пламенных пчел и хрустальных снежинок. Казалось, они тоже танцевали, робко соприкасаясь рукавами и отчаянно пытаясь остудить гневливую страсть, алчную темную борьбу, которая и не думала прекращаться.       Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа крушили бамбуковую хижину, не скупясь на заклинания и техники; метались по комнате, словно изголодавшиеся коршуны, и давили друг на друга тяжелыми аурами.       Впервые в жизни трусливый лорд Аньдин кровожадно скалился на кого-то, не скрывая мрачного довольства. Противостояние омеге явно приводило его в пугающее воодушевление; сброшенная маска обнажила изворотливое, жадное нутро, которое Шан Цинхуа больше не желал скрывать под амплуа неуклюжего совершенствующегося. Кто бы мог подумать… Самолет, всегда испуганно прячущийся за кипами бумаг и блеющий, что агнец на заклание, оказался куда ближе к оригинальному Шан Цинхуа, чем Шэнь Цинцю мог предположить. И в прошлый знаменательный раз нрав его переменился далеко не из-за гона или причуд системы, как альфа пытался отмахнуться…       Не-е-ет...       Талантливый поганец уклонился от очередного опасного выпада омеги и звонко рассмеялся, окутывая себя грозовой ци, словно щитом. Синие одежды зловеще трепетали от сдерживаемой мощи, придавая Шан Цинхуа вид шалого демона, что только-только пробудился после долгого сна. Омега даже не подозревал, что альфа так умел. Впрочем, это не помешало Шэнь Цинцю загнать его в угол и грубо сбить с ног.       Альфа распластался на полу, широко раскинув руки и рассыпав вокруг себя стопку талисманов так, чтобы они оказались в странном подобие ритуального круга. Острие меча замерло в опасной близости от трепещущей на шее жилы Шан Цинхуа, оцарапало глубоко и неприятно, как в прошлый раз, однако причинить более серьезную боль Шэнь Цинцю не смог. Рука дрогнула и перестала слушаться его в момент, несмотря на то, что грудь разъедали ядовитая ненависть и колючая тоска. Пальцы свело судорогой, сковало невидимыми нитями, и Шэнь Цинцю сдался. С криком раненого зверя отбросил Сюя в сторону, впился уже обеими руками в шею альфы, сжал и… Тут же ослабил хватку.       В потемневших карих глазах Шан Цинхуа переливалось что-то пылкое, острое, выжидающее и вместе с тем виноватое.       — А-Юань, — неожиданно ласково позвал Шан Цинхуа, медленно поднял руку и погладил его по щеке. — Ну что же ты… Не плачь.       — Ненавижу тебя, Самолет, — слабо выдавил Шэнь Цинцю, нет, Шэнь Юань. И понял, что горло свело болезненным спазмом; словно заткнуло комом, не проглотить, не выплюнуть.       Глаза почему-то нестерпимо жгло. Шан Цинхуа расплывался перед его взором, как будто даже сейчас пытался скрыться от ответственности в пелене стылого тумана. Шэнь Юань попытался задушить дурацкого альфу еще раз, но все, на что его хватило, — бережно зажать скользкой ладонью порез и пропустить по нему ток живительной ци, чтобы снять боль и скорее стянуть кожу.       — Знаю, — хрипло прошептал альфа, стирая ему слезы большим пальцем, а затем подался наверх, сцеловывая чужую вину и горечь. Шэнь Юаню должно было быть стыдно и мерзко, однако он подхватил губы альфы своими с таким пылом, словно действительно ждал эту ласку. Ответил, падая в нее с головой; переложил окровавленную ладонь на щеку Шан Цинхуа, невольно перенимая его жест.       Внутри клокотало что-то неясное. Перепутанное все, полное острых углов, усталых мыслей и гнилых шепотков, смешанное с безграничной светлой тоской, льющейся нежностью и неправильной любовью. Шэнь Юань невольно подумал, что от обилия всего, что ворочалось внутри беспокойной сорокой, он не сможет дотерпеть до Конференции Альянса Бессмертных. Выберет себе пик покрасивее, а затем, широко раскинув руки, словно журавль — крылья, упадет спиной назад прямиком в обрыв.       Шан Цинхуа разорвал поцелуй первым. Коротко прижался к его губам напоследок, а затем откинулся обратно, на пол, и выглядел при этом тошнотворно счастливым, даже с кровавым отпечатком ладони на щеке и новой боевой раной. Которая, впрочем, принесла ему очередную маленькую победу. Шэнь Юань даже злится на горе-писателя толком не мог, разве что веером ударил пару раз для острастки, и получил в ответ широкую шкодливую улыбку.       Такой поразительный, Шан Цинхуа был соткан из контрастов и парадоксов. Мятежная душа, что металась между мирами, пытаясь найти свое место, в итоге создала собственный. А затем щедрой рукой отсыпала всем его обитателям частичку своего великодушно-божественного. По крайней мере, это было более логичным, чем все предыдущие догадки омеги.       — Слушай сюда, чертово божество, — легонько встряхнул его Шэнь Юань, привлекая к себе внимание. Взгляд альфы сделался более осмысленным и вдумчивым. — Копайся в своей дырявой памяти тщательнее! Вспоминай все свои проклятые наброски и даже тень мысли, где ты мог допустить цветочную болезнь! Иначе вы все сдохните, Цинхуа, понятно?! А следом и я…       — Некоторых не жалко, — пробурчал он, красноречиво отводя бесстыжий взгляд в сторону, за что, впрочем, тут же получил по лбу стальными пластинами боевого веера, который Шэнь Юань играючи извлек из широкого рукава.

***

      От настойчивого внимания главы Юэ Шэнь Цинцю малодушно сбежал на задание… Стоило только этому мужчине с неестественной улыбкой переступить порог его жилища, как омега, расстроенно скрывшись за веером, умудрился не только выпроводить того вон, но и вырвать себе из чересчур крепкой хватки альфы любопытную миссию, которую большинство пиковых лордов почему-то не посчитали стоящей. В сопровождение (под разочарованным взглядом главы) ему достался вполне мирный и благодушный Хаян Чжисин.       Глава пика аскетов был одним из самых выдержанных и рассудительных альф, которых Шэнь Цинцю когда-либо встречал в своей жизни. Взгляд его, полный невозмутимой уверенности, всегда был устремлен вперед, разум — спокоен и чист, а потому и редкие совместные охоты приносили удовольствие. Хаян Чжисин наравне с хмельным отшельником предпочел своему вознесению приглядеть за на ту пору молодым поколением Цин, только-только вступившим во власть, а потому хранил в своей памяти множество интересных историй. Рассказчик из него вышел чарующий.       Шэнь Цинцю сам себе казался необразованным мальчишкой рядом с мудрым учителем, который открывал тайны бытия. Хаян Чжисин мягко посмеивался с очевидного восторга омеги, однако подобное внимание ему, если не льстило, то было приятно. Со стороны они походили на разноцветный причудливо сплетенный венок, где яркая зелень перемежалась бы обсидиановыми резными астрами и тонкими перьями редких пепельных ирисов.       Прогуливаясь по городу, Шэнь Цинцю настолько заслушался очередным сказанием о древних цивилизациях и расах, которые исчезли из этого мира, что невольно опустил стену возвышенной гордости и подхватил альфу под локоть, сплетая изумрудные рукава со строгими черными. Шэнь Цинцю был весьма высок даже напротив некоторых своих шиди, однако Хаян Чжисин уверенно возвышался над ним на несколько ладоней. Он изредка склонял к Шэнь Цинцю голову, когда тот подхватывал очередную тему и пускался в пространственные объяснения, скорее, для себя, чтобы разобраться и лучше понять.       Волосы альфа собрал в строгий пучок на макушке и скрепил их относительно скромной короной и тонкой шпилькой без изысков, в то время как пряди Шэнь Цинцю густым каскадом спускались на плечи и спину, едва прихваченные в спешке атласной лентой. Омега так стремился избежать навязчивого внимания главы Юэ, попросту не готовый пока столкнуться лицом к лицу, что позабыл как о статусе, так и о всяких манерах. Хаян Чжисина явно не смущала босяцкая простота боевого собрата, а до мнения окружающих Шэнь Цинцю не было дела.       С самой миссией они управились ближе к закату, а оставшиеся несколько дней, которые им отводились, предпочли исследовать богатое многообразие ядовитых растений, что оплетали руины старого города, словно задремавшие стражи. Хаян Чжисин с большим любопытством следовал за увлеченным Шэнь Цинцю, помогал срезать особо любопытные экземпляры растений и сгрузить их в отдельный мешочек-цянькунь. Омега бойко вел лекцию, как будто это альфа теперь стал его учеником, и тот нежно улыбался ему, придерживая специальным платком сочный стебель, чтобы разъедающий плоть и кости сок не попал на музыкальные пальцы Шэнь Цинцю. Изредка Хаян Чжисин задавал вопросы, придерживал за плечо увлекшегося омегу, прежде чем некоторые особо крупные, налившиеся споры успевали бы дохнуть тому в лицо опасным миазмом, и сразу же рассеивал их мощным потоком ци.       — …О, смотри, а это сердцецветы, — осторожным кивком указал Шэнь Цинцю на простой, но яркий бутон на изогнутой ножке. Тонкие коробочки изнутри подсвечивались мерным аквамариновым светом и, казалось, будто стенки их вылиты из тончайшего стекла. Хрупкие, крохотные, невольно притягивающие взгляд. Мелкая сеть прожилок испещрила каждый лист и достаточно широкий стебель, такая же кричаще-яркая, гоняющая по своей проводящей системе светлячок духовной, но очевидно ядовитой энергии.       — Несмотря на их очевидные свойства, при контакте с большинством других демонических ядов, они действуют как абсолютное противоядие. А еще некоторые племена с Севера очень ценят засушенные букеты сердцецветов. Их часто используют для создания украшений и даже преподносят в качестве ухаживающих даров. Думаю, если у нас получится принести парочку Му-шиди, он будет в восторге.       Шэнь Цинцю шаловливо глянул на Хаян Чжисина, словно бросая ему безмолвный вызов, как он привык делать каждый раз с собранным Лю Цингэ или картинно изнывающим Шан Цинхуа. Он ожидал сосредоточенной внимательности или хотя бы задумчивого прищура в сторону редких соцветий, разбросанных по хитро изогнутым лианам мелкими островками, но альфа был охвачен волнением совершенно иного толка. Едва ли омега мог заметить это еще пару дней назад, не привыкший подолгу контактировать с лордами за пределами ежемесячных собраний. Однако сейчас, проведя с ним без малого двое суток, Шэнь Цинцю с легкостью считал в раскосых светлых глазах огонек томительного ожидания, а в приподнятом уголке губ — намек на вопрос.       — Шисюн?.. — с некоей опаской позвал Шэнь Цинцю, малодушно позволяя себе отступить от принятой системы старшинства в секте и подчеркивая истинный статус лорда Кусин.       — Это недостойно моего учения, но я бессилен перед своим единственным старым желанием. Как бы не пытался, никак не могу его укротить, — негромко выдохнул альфа и в голосе его слышалась надрывная нотка обреченной печали. Запах его слегка горчил, оседал на языке удивительным привкусом вереска, вяжущим и травянистым, однако не давил, не требовал, ничего не ждал. И, пожалуй, именно эта крохотная деталь заставила Шэнь Цинцю приподняться на носочках и мягко потянуть Хаян Чжисина на себя.       Тот качнулся навстречу уверенно, непоколебимо, до жути естественным жестом пристраивая крупную ладонь на боку омеги, даже не смея намекнуть на что-то большее. Первый поцелуй обратился робким, почти невесомым касанием. Шэнь Цинцю, искушенный по крайней мере в этом, даже удивился мягкой покладистости и полному отсутствию желания контролировать процесс. Хаян Чжисин не настаивал, не размыкал настойчиво языком его губы, даже запах его лишь чуточку загустел в волнении, не позволяя губительной страсти взять верх. Он был готов принять все, что омега мог и желал ему подарить, и эта честность подкупала.       Великие боги и демоны…       Почему же такое детское, почти невинное касание так взволновало Шэнь Цинцю? Да, он мог признаться хотя бы самому себе, что это был акт благотворительности. Последняя милостыня, маленький глоток живительной влаги обессиленному в пустыне путнику, который уже ступил одной ногой за грань. Это бы не спасло его, не подарило облегчение, но утешило и подарило видимость, что к каждой, даже самой недосягаемой грезе, реально прикоснуться хотя бы кончиками пальцев.       — Полагаю, этого хватит, — кивнул Хаян Чжисин, отпуская от себя омегу легко и без сожалений. Выглядел он самую малость виновато. — Шиди не нужно пытаться расколоть себя по части, это может быть опасно для твоего сердца и души. Шимэй Ци повела себя недостойно с тобой, когда пыталась пристыдить. Ты свободен в своих действиях и чувствах, — ласково напомнил альфа, а затем примерился к пылающему в подступающей тьме сердцецвету.       — Знаешь, в поколении Чжи был один потрясающий омега, лорд Маноин. Он руководил тюрьмой секты твердой рукой, был невозможно упрямым и гордым, никогда не шел на компромиссы, и учеников брал себе под стать. Однако, несмотря на всю его жесткость и наносную черствость, Цинцзи Чжиси радовался каждому цветку, который таинственным образом появлялся в его кабинете на рабочем столе в день Юпитера.       — О… — неожиданно осознал Шэнь Цинцю и посмотрел на альфу не с жалостью, но с пониманием. Хаян Чжисин какое-то время молча любовался цветами, позволяя омеге хорошо все обдумать. Улыбка, тронувшая его губы, была натянутой, вымученной, полной затаенной боли и чудовищной тоски. В глазах коварной змеей притаилась изнуряющая скорбь, которая не отпускала альфу веками, подточила его нутро, но научила поразительному смирению.       — Что с ним стало? — спросил Цинцю и робко тронул альфу за пальцы, побуждая продолжить. Аура его дрогнула, будто сжалась на миг в колючий клубок, но тут же снова развернулась, стойкая и непоколебимая. Он с благодарностью сжал руку Шэнь Цинцю, безмолвно прося прощения за вспышку глухого отчаяния и острой ностальгии.       — Небесная кара застигла его раньше всех из лордов. До сих пор помню, как его волосы переливались, словно серебряные паучьи нити, и журавлями развевались рукава дасюшена. Он был такой растерянный… Едва успел вырвать из волос гуань лорда и схватить со стола сиреневый георгин, который я принес, — признался Хаян Чжисин, словно это было постыдной тайной, которую стоило навсегда похоронить.       — Твоя цветочная болезнь… — с сожалением и недостойным облегчением выдохнул Шэнь Цинцю. — Разве лорд Цинцзи не ответил тебе взаимностью?       — Глупо признаваться, но я не успел спросить, — пожал плечами Хаян Чжисин и приобнял раздраженно вздохнувшего Шэнь Цинцю. На языке омеги так и крутился поток желчных ругательств и не менее жестоких вопросов, но он смолчал. Стиснул в руках веер до визгливого скрипа, но все же не удержался и с размеренной силой стукнул нерадивого альфу по лбу.       — Как можно быть таким?!.. — возмущенно бросил в пустоту омега, но так и не договорил, вовремя вспомнив, что он не с Шан Цинхуа. Хотя рвать и метать хотелось просто нестерпимо.       Ци колола ему кончики пальцев, просилась наружу, чтобы хоть как-то помочь выплеснуть Шэнь Цинцю клокочущий в груди гнев. Конечно, он был расстроен. Очевидно же, что этот самый омега, вознесшийся в поколении Чжи первым, горел отнюдь не дружескими чувствами к главе аскетов! Как вообще в этом можно было сомневаться?       — Не гневись, шиди Шэнь. Едва ли А-Си знал, кто именно оставлял ему цветы, проникая в покои тайком, как пугливый вор. А мне не хватило смелости, чтобы отлечь свои запретные для Кусин чувства в слова. Тогда я предпочел шепоту сердца, голос трезвости и рассудительности, но… Ты и представить себе не можешь, как горько я сожалел, всякий раз глядя на нового лорда Маноин. Мы с Ци Чжином должны были остаться, чтобы поставить после войны ваше поколение на ноги. А после… Хмельной отшельник влюбился. Подцепил эту ужасную заразу и не сумел перейти порог. Согласись, сложно не заболеть, когда тебя окружает десять безумно влюбленных в одного омегу альф, за которыми кровавым шлейфом тянутся резные лепестки.       — Вот почему шисюн Хаян казался таким незаинтересованным нашей беседой, когда я в прошлый раз навещал твой пик, — кивнул сам себе Шэнь Цинцю и, видя, как слегка потемнело лицо Хаян Чжисина, поспешил добавить: — Я не имел ввиду, что шисюн был плохим хозяином. Просто… Мне легче…       Какое-то время между ними воцарилось хрупкое равновесие. Молчание не было тягостным или неловким, и Шэнь Цинцю поймал себя на мысли, что дышать теперь не так тяжело, как было прежде.       — Я же могу оставить твой подарок? — вдруг спросил Хаян Чжисин и, когда заметил растерянный взгляд Шэнь Цинцю, вынул из-за пазухи небольшую искусно сложенную фигурку морской черепахи.       Щеки моментально обожгло жгучим румянцем. Омега бросил яростный взгляд на собственное творение, мечтая открутить предприимчивому Юэ Цинъюаню голову за его пакость с дурманом, однако быстро взял себя в руки. Кивнул со смущенным достоинством, полагая, что альфе маленький презент пришелся по душе, раз он все еще хранит эту забавную безделицу.       — Лучше запоминай, как правильно срезать сердцецвет, шисюн Хаян. Не думаю, что твой омега видел что-то подобное прежде, — с насмешливой снисходительностью подчеркнул омега и вложил в скованную ладонь пикового лорда небольшой кинжал. — Устроить вам встречу вполне в моих силах, — пробормотал он себе под нос так, чтобы Хаян Чжисин его уже не услышал.