Я ненавижу дрейн

             В последний раз - Тима Белорусских              Концертный зал. Душная кулиса. Сегодня был очень суматошный день, не иначе. Сборы на концерты всегда выглядят, как марафон, в котором ты не имеешь права спокойно выдохнуть. Все эти перепроверки партий, костюма, документов, упаковка инструмента, потом тащишься с этим всем добром, шуршишь кофром в такси, слышишь, как постукивают тарелки друг о друга и хмуришь брови, перепроверяя про себя все вещи. После пара прогонов на сцене, и вот вы полной выжидающей тишине стоите за кулисами в нетерпении своего выхода.              Илья и Денис находятся в правой кулисе, Вова и Хесус в левой. Семенюк переживает более всех, не потому что это его первый концерт (хотя и это тоже, это первый серьезный конкурс), а из-за того, что в голове мешаются тысячи мыслей, стукаясь друг о друга в хаотичном порядке. Руки дрожат, потеют, болезненный озноб охватывает тело и душу, и голубые глаза засматриваются лишь на сцену, где сейчас выступает вокалистка из другого училища, пробегают по скрипучему паркету и зависают на Илье и Денисе, которые улыбаются.              Они не переживают, это не первый конкурс и уж точно не последний, потому обсуждают что-то отвлеченное, пока товарищи по оркестру судорожно переговариваются исключительно по поводу партитуры.              - Я нашел нам котика, такого маленького, темненького, порода называется американец керлик, - ласково рассказывает Денис, стоя максимально близко к Корякову, улыбаясь и почти мурча. Зелено-карие глаза сосредотачиваются на нем, и Илья заражается красивой улыбочкой с ямочками.              - Америкос получается, - шутит Илья. Коломиец уже готовится к стандартной тираде и теребит ворот шелковой рубашки, - ох уж эти америкосы, - по-старчески произносит Илюшка и делает вид бывалого патриота, он ловит глазами руку Дена, которая до сих пор оттягивает ворот, в голове сверкает идея, и он тут же ее воплощает, хватаясь за чужой воротник, одергивая чужую конечность и потягивая Дениса к себе вниз, прямо в миллиметре от своего лица спрашивает: - ты знаешь чей Крым?              - Чей?              - Ни пиндосов, - кивает головой Илья, - ни российский, ни украинский, - он делает значительную паузу, подбирая голову Дениса свободной рукой, упирая его лоб в свой, сохраняя зрительный контакт, - а мой, - на сцене гаснет свет из-за окончания выступления. Еще один номер и выходит оркестр, но парней это мало интересует, Коряков, пользуясь темнотой, быстро проговаривает: - как и ты, - и целует Дениса в губы.              Аплодисменты заполняют купол зала. Свет загорается и два сплетенных силуэта уже стоят на приличном расстоянии друг от друга, их губы пылают красным, а на сцену выходит другая вокалистка. Она нервно улыбается, и Вова замечает такие же нотки переживаний на ее лице, как и на своем. Он сжимает руки в кулаки, когда занавес поднимается и она начинает петь.              - Хей, - Вова оборачивается, ловит на себе взволнованный взгляд Леши, - все в порядке? – гитарист расположился всего-навсего в трех шагах от барабанщика, по спине вновь пробегают неприятные мурашки.              Последние остатки апреля и первые деньки мая проходили попеременно нервно. Семенюк злился на себя по нескольким причинам, первая, конечно, заключалась в качестве его игры и том, как сильно на него давил дирижер, Хес старался сгладить эти приступы аутоагрессии, но ничего не выходило, все становилось только хуже. Вот Вова злится, а вот рядом Леша, говорящий приятные слова, обнимающий, поддерживающий, целующий, глаза опускаются ниже, прямо на чужие запястья. Это была вторая причина. Вова злился на себя, что не мог никак разобраться в том, что происходит между ними. Слишком много боли и страшно, что ничего так и не прояснилось. Что это? Что из себя представляют их отношения? Дружба с привилегиями? Почему они избегают этого разговора, Вова не понимал, его это мучило.              Были тысячи догадок, но все почему-то сводились к рукам Леши. Может у него неприятный опыт, и он не стремится торопиться? Может на него повлияет это вовино признание, причем в негативную сторону? Неясно. Надо бы спросить, только вот…              ...не получается, как и сейчас не получается найти в себе силы, потому что Хесус уже стоит слишком близко и уже кладет свое запястье на спину, медленно поглаживая, и уже смотрит слишком мягко, слишком интимно. Вова сглатывает комок страха, засматривается в красивые глаза. Молчит.              - Вовис? – окликает Леша, до сих пор сохраняя некоторое волнение.              Девушка на сцене берет высокое, тонкое сопрано. Глаза бегают по бледному лицу Хеса. Сказать или нет?              Сказать или нет?              - Хес, - звучит отрывисто со стороны, Вова выдыхает последний воздух из легких, забитых кулисной пылью.              - Да, - рука останавливается на впадинке между лопаток, лицо гитариста белеет больше обычного, глаза приняли самое сосредоточенное свое выражение.              - Мы… - начинает Вова, как вдруг гаснет свет, и кто-то из толпы музыкантов, проходя мимо парочки, бросает:              - Помогайте выносить стулья, - свет вновь загорается, и Леша, складывая брови домиком, огорченно улыбается, мол, поговорим позже. Он уходит, а барабанщик, провожая его уставшим взором, хочет уже просто расплакаться в дрожащие ладони.              Дорога туда/Везде бардак - лампабикт              Но он все же трогается с места на ногах, которых не чувствует, он сливается с большой толпой в одинаковых рубашках. Дирижер ходит по сцене, лишь знаками что-то показывая. Время расставиться, усесться есть. Времени собраться с мыслями вообще нет, но оно и не нужно, сейчас нужно переварить все месяцы подготовки, оглянуться вокруг, заглянуть в эти нервно-смешные, но серьезные лица, улыбнуться, выдохнуть, принять метаморфозу, стать целым, несущим одну идею, одну мысль, передающим как технику, мастерство, так и чувство, необыкновенное чувство, которое заставляет других замирать, понимать что-то ценное для себя. Нужно стать искусством.              И они им становятся. Последние мгновения они растрачивают именно на то, о чем было описано выше. И, когда поднимается красный занавес, когда на лица светят прожектора, сбивающие с толку, тысячи глаз и сердец замедляются, бдят, наблюдая за кистями дирижера.              Стоило ему взмахнуть – они пустились в бег, в пляс, в разбрасывание красок по холсту, они схватились чувством за музыку, душами за то, что болит, глазами за инструменты, они не заиграли, они погрузили зал в купол музыки, они и есть музыка.              Музыка выражает огромное, необъяснимое нечто, то нечто, которое, в общем-то, и не нужно объяснять. Молчи, скрывайся и таи. Это Невыразимое, то что ты ощутишь в миг своим.              Нате! Вот вам и удары барабанов, тарелки, звенящие весело, тарелки, что знают вкус человеческого железа. Вот и бочка, соло барабанщика, его сосредоточенное лицо, его перебивка, в которой больше боли, волнения, переживаний, но одновременно и любви, чувства, счастья со слезами. По его спине сбегает капелька пота, его глаза смотрят то в зал, то на руки дирижера, он внутренне следит за темпом и партией, но спиной обращен и думает лишь об одном, о том самом, что сейчас стирает подушечки пальцев медью.              Он скользит по грифу, он хмурится и, кажется, совершенно серьезен, но на самом деле улыбается. Улыбается по-настоящему, не улыбочкой, а самой искренней, широкой лыбой. В его партии ноты, а он играет наперекор ритму, скрипичному ключу, бемолям и диезам, вместо до, ми, фа диез, у него три слова, слова, которые крутятся на губах, слова, которые крутятся на руках, где любовь затянула все раны. Все раны, обиды, все воспоминания, всех тех, кто сделал больно. Говорят, время лечит, впрочем, может и так, но любовь - лекарство посерьезнее.              В этот момент звучит идеальный пассаж на саксофоне, сочная мелодия... лишь бы очки не запотели. Глаза на миг отрываются от инструмента, ведь проницательный музыкант передает слово кларнетисту, тому самому кларнетисту, что вывел синий с кончиков из-за концерта. Лишь бы очки не запотели, лишь бы не переврать, лишь бы от Евгенича не влетело, лишь бы ты больше никогда не ушел, никогда не растворился в толпе, никогда не сказал ужасных слов, лишь бы не боялся себя.              И снова барабаны бьют по ушам, по залу, вбивают мысль, чувство, а кларнетист замер, но не так, как товарищи-музыканты, замер не в ожидании конца паузы, а в ожидании момента, когда он вновь сможет взяться за желанные руки, крепко сжимающие саксофон, переливающийся золотом. Музыка, искусство, космос, все так красиво, неподвластно, безответно, но он знал ту красоту, что принадлежит только ему, он видел Музу в светлых волосах, в мягких чертах лица, видел красивую красоту, что лучше любого космоса, что заслуживает больше строчек, чем выдумка на небе.              И сердца замирают, сердца млеют. Последние секунды, последние секунды перед взрывом, перед самым большим великолепием, которое придумали люди. И они, творцы, тяжело дышат, заканчивая свою программу, тяжело дышит и дирижер, но с улыбкой, поворачивается к залу, кланяется, музыканты также встают, отдавая дань аплодисментам. Но важность заключалась не в этом событии, а в той минуте перед овациями, именно во время нее в людях родилось что-то новое, что-то большее, именно то, что дает искусство.              В этом и смысл, вкладывая свои чувства, перенося их на холст, отдавая на съедение толпе, мы растрачиваемся, но получаем новые продукты души, новые мысли, морали, истины, мы взаимодополняем друг друга, убивая одновременно. Мы и публика. Мы – пророки, поэты, творцы. Мы отдаем все вам, все вам, забирайте, наши разбитые сердца вдруг помогут кому-то в неизвестной, многоликой толпе… вдруг кому-то и пригодится наш гребаный синдром спасателя?.. вдруг?              Пару часов в душном помещении. Два перекура возле концертного зала. И вот они вновь на сцене, стоят, уставшие, им уже давно все равно, что на гран-при, что на всю эту публику. Однохуйственно. Самое главное сейчас они будут свободны от духоты выступления, от злого Евгеньича (ведь он рад. мелочно), а впереди лето, милое лето и целые деньки в объятиях друг друга, в смехе и прогулках, в своем музле, а не в концертном.              - До встречи, ребзя, - и они расходятся по парочкам: Денис и Илья в свой дом, Вова пригласил Губанова в свою пустую квартирку.              Царапка - Mzlff              Май. Вечер. Москва. Арбат. Выхожу из книжного, в руках пакетик с советским сборником стихов Маяковского, глаза цепляются за плитку: а ведь он когда-то гулял здесь, как и многие.              «Бросайте города, глупые люди!» - улыбались внутри сердца строчки. Внезапно, оторвавшись от вековых кирпичиков, я увидела два знакомых силуэта, теперь улыбалась я.              Это шли наши с вами знакомыми. Такие счастливые, слегка смущенные, невероятно красивые. Вова и Леша останавливаются посреди улицы, они находятся близко друг к другу: Хес склоняет голову вниз, смущенно лыбится, а Семенюк бегает глазами по лицу, по шее, по всему чужому телу, его руки чуть-чуть касаются других. Усмехаюсь. О чем говорят – загадка, мне, от книжного ларька ничего не услышать. Делаю шаг, капля касается рыжих волос, поднимаю голову – небо не то, чтобы хмурится, скорее смеется надо мной. Ничего теперь точно не узнаю – дождь начинается.              Секунда-две, и он уже жестоко избивает Арбат, москвичей, наших героев. Они начинают смеяться, продолжая перекидываться фразами. Ни черта не слышно – не судьба. Зато Вова берет его за руку, уже более смело, я вздыхаю. Слава богу.              И тут, хочу вам сказать, что, ставя точку, над авторским образом в этой работе, я пишу третью версию этой сцены. В первой, автор, рисуя что-то, видит, как линии карандаша размывает весенний дождик, как авторское слово напоминает, что «уже совсем скоро конец», что история об этих двух и других двух совсем не касается его. Во второй версии автор танцует с Музой за руку, улыбается и смеется, подобно Леше и Вове, наступает всеобщее счастье. В этой же версии, не будет ни бесконечной печали, ни бесповодной радости. Здесь автор обратится к вам, попросит подумать вас о том, что, иногда не стоит цепляться за истории, которые уже не произойдут с нами, лучше цепляться за те и за тех, с кем мы проживем новые истории. Здесь и сейчас, больше не обращая внимания на парочку, автор откроет синий зонтик, купленный для северной столицы, спустится в метро, доедет до Комсомольской, ровно в шесть сядет в "Ласточку" до Петербурга в поисках новых сюжетов, в поисках новых людей, новых слов, новых метафор. Все только начинается для автора, все только начинается для вас, дорогие.              А они, ровно в шесть, побегут под проливным дождем, улыбаясь и подкалывая друг друга. Сядут в удачно подвернувшуюся маршрутку, доедут до вовиного дома, где нет мамы по воле случая, и, располагаясь в приятной тишине проливного дождя, прямо на кровати, поговорят.              - Скажи, шо крутой денек выдался, а? – произносит Леша, и Вова внимательно смотрит на него, улавливая каждую капельку, стекающую по идеальному лицу. Вот бы стать этой капелькой.              - Ну да, почти, - пожимает плечами барабанщик. Гитарист вскидывает брови, берет в свои руки чужое запястье и внезапно, совершенно без смущения прикладывает мокрые розовые губы к костяшкам, сохраняя зрительный контакт. Сердце застыло, у Вовы аж глаза на лоб полезли, в груди что-то сжалось.              А за окном дождь лил из ведра. Дождь всего лишь хотел капельку любви, потому обнимал и обволакивал дома, город, людей, души. Окна покрылись пленкой, через которую еле-еле виден городской пейзаж. Квартира, будто отделилась от всего мира. «Сейчас или никогда, сейчас или никогда», - ритмично стучало на подкорке вовиного сознания.              Сейчас он скажет то, над чем бился с первого курса. Последствия неизвестны, но они и не нужны сейчас, они будут после сказанного.              - Вов, - гитарист медленно отлипает от запястья второкурсника, улыбается как-то по-новому, - мы сейчас настолько близки, - к чему-то начал Леша, и Семенюк уже понимал к чему, но молчал, он ожидал внутреннего взрыва, который вот-вот должен заполнить комнату, - мы постоянно обнимаемся, целуемся, мы можем даже трахнуться на этой кровати, ты не думал о том, что мы…              - Я! – крикнул Вова, Леша аж пошатнулся, выпучив глаза на парня. – Хес, солнышко, - барабанщик замельтешил, он забеспокоился, кажется, намного больше обычного, он взял лешины руки, повернув их внутренней стороной. Он судорожно поцеловал пару шрамов, Хесус замер в изумлении и непонимании. – Дорогой, - нервно лепетал Вова, покрывая кожу мягкими и трепетными поцелуями. Звуки за окном, как будто бы прекратились, хотя погода наоборот усилилась, лило хорошо. – Милый, Хес, - он оторвался, жадно глядя в карие испуганные глаза, - Я – влюбленный дурачок, полный придурок, сумасшедший, - его лихорадочное лицо действительно выглядело супер по-сумасшедшему, - я не знаю, что будет после того, как я скажу тебе то, о чем думаю два года, я переживаю, что это как-то отразится на твоем состоянии, на нашей дружбе, но я должен это сказать, должен, Леш! – вымученно говорил Вова. И Хесус, чуть очнувшись, отрезал:              - Говори.              Тишина подула, скинув с сердца всю пыль сомнений, и Вова честно, не дрожа, признался:              - Ты нравишься мне, - теперь тело дало предательский разряд тремора, а на лешином бледном, полумертвом лице прокатились пару слезинок.              Вова нахмурился. Все испорчено?..              Губ уголки - Радиозавод              Но Леша не дал развиться никаким его мыслям. Он молча зарыдал, схватив барабанщика своими многострадальческими руками за лицо, расположив их прямо на красных щеках, он, глотая чистую соль, поцеловал. И Семенюк ответил на этот поцелуй, обозначавший полную победу. Мягкие губы обоих покрывались слезами, общими слезами. Это конец боли, это начало чего-то нового.              Больше никаких порезов, никакой ненависти, никакого одиночества и сомнений. Больше ничего не будет по-отдельности. Все боли и беды только вместе. Все переживания наружу, все закутать в поцелуи, объятья, смех и долгие часы вместе, запаковать и не распаковывать иначе, не переживать иначе, ничего не скрывать! Это гимн любви, торжество взаимности.              За окном блеснуло весеннее солнышко, оно ослепило лица обоих, и те, во время поцелуя, скукожились в смешных гримасах. Остановив процесс, отпрянули на миг, заливаясь смехом.              Комната звучала, по лужам за окном хлюпали дети. Скоро конец весны, начало лета. Начало для ритм-группы, начало для кларнетиста и саксофониста, которые случайно забрели в торговый центр и обнаружили самое забавно-милое существо на планете, самого желанного кота, начало для двух девушек, нежно гладящих руки друг друга при просмотре фильма. Это только начало, но начало другой истории, а на этой пора ставить точку. Точку на непонятности, ненависти и боли. Явную точку.