Песчаный замок

Орвон сидел на валуне вдали от своей разношёрстной компании и задумчиво метал камни в пустоту. Занятие не самое интересное — но глухой стук, с которым камень ударялся о землю (вернее сказать, о другие камни, поскольку из них состояло всё обозримое пространство этой неведомой безжизненной планеты), немного успокаивал и отвлекал. Вновь послышались знакомые шепотки и сдавленные смешки (нашли время и место смеяться!), и Орвон мысленно проклял свой чуткий слух. Тёмная сторона подала ему безумную идею запустить снаряд в эту несносную сладкую парочку, но он знал, что никогда бы так не поступил. Вместо этого Орвон выбрал камень из какой-то мягкой породы и сжал его в кулаке — тот раскрошился и просыпался сквозь пальцы. Словно песок, устилавший поверхность другой, почти-родной планеты. С Риксом Орвон был неразлучен с самого своего прибытия на Паитрум. Только его общество и помогало пережить расставание с родным Лиисом. Они облазили почти весь Кардом, взахлёб делились подслушанными и вычитанными фактами о жизни на других планетах, пропадали в мастерской, иногда даже строили песчаные замки, пользуясь тем, что материала на Паитруме было предостаточно… Рикс играл с Альбером, а Орвон чесал за ушком Гендаля, отмахиваясь от дурацкой идеи познакомить их питомцев. Эта дружба казалась незыблемой константой. Они всегда помогали друг другу, деля и радости, и огорчения. Орвона не задевало то, что Рикс был сильнее и успешнее, он не принимал близко к сердцу слова недоброжелателей о том, что его друг — настоящий мужчина и настоящий римлянин, — а сам он, стало быть, искусственный. Когда у Рикса начали завязываться отношения с Тори, он не забыл и не покинул Орвона, и тот мог лишь пожелать им счастья. Попадание в рабство перевернуло спокойную и понятную жизнь с ног на голову. И вновь Рикс выручил Орвона, вынудив ланисту забрать его с собой — хотя тот, очевидно, был не самой подходящей кандидатурой на роль гладиатора. Орвон радовался так, как только мог радоваться человек его положения: пусть он и не свободен, но Рикс рядом, и вместе, плечом к плечу они преодолеют все невзгоды… однако появилась проблема. Обаятельная кудрявая проблема. С Афием они познакомились ещё на рынке рабов. Став товарищами по несчастью, они старались держаться вместе, и уже попав в лудус, продолжили общение. Афий любил жизнь во всех её проявлениях, видел красоту даже в самых неприглядных вещах, находил плюсы даже в самых безвыходных ситуациях. Такое мироощущение было во многом чуждо Орвону — но этим и привлекало. Его удивляло то, насколько легко было с Афием — ведь он всегда сложно сходился с людьми, и Рикс стал единственным исключением. В перерывах между тренировками они втроём могли подолгу беседовать, обсуждая всё на свете. И Орвон радовался тому, что теперь у них настоящий триумвират, пока… Пока не начал замечать, что Рикс отдаляется. Когда они вдвоём навестили его после чипирования, Рикс попросил остаться одного Афия. Орвон внутренне возмутился: конечно, их новый друг — славный малый, но сколько они знакомы, — неделю? А они с Риксом — три года! Тем не менее, Орвон проглотил обиду, решив, что он по своему обыкновению излишне драматизирует. Однако на этом странности не закончились: когда они, снова вдвоём, посетили Рикса в госпитале, тот первым делом обнял Афия — и застыл так на пару минут. Лишь потом, словно из чувства долга, притянул к себе и Орвона. Будто они чужие. Будто он — третий лишний. Всё чаще Рикс предпочитал Орвону компанию Афия, всё чаще они обменивались какими-то непонятными взглядами. Одно только присутствие Афия начинало раздражать, а его приветливость казалась наигранной и неискренней. Иной раз Орвон ловил себя на желании повыдергать его роскошные кудри — пусть и понимал, что дальше тёмных фантазий это не зайдёт. Наконец он осознал, что за чувство разъедало его душу. Ревность. И Орвон мог бы придать этой ревности дружеский, общечеловеческий характер, если бы не замечал за собой ещё кое-что новое. Ему не раз доводилось видеть Рикса голым, и это не вызывало у него никакого смущения. Но с недавних пор, когда они пересекались в терме или раздевалке, Орвону хотелось то ли стыдливо прикрыться и отвести взгляд, то ли начать бессовестно рассматривать его тело. «Просто интересно, как повлияли на него тренировки», — мысленно оправдывался он. Помогали эти уверения слабо. С девушками Орвон не заходил дальше держаний за руку, и привык списывать это на то, что он ещё не встретил Ту Самую. Однополые связи обществом в новом Риме воспринимались совершенно по-разному в разные времена, точно так же, как и в древнем — от преследования до превозношения над разнополыми. Ныне же такие отношения большинство не осуждало, хотя открыто старалось не демонстрировать. Но… он и Рикс? Это звучало немыслимо. Они почти как братья, это почти как инцест. Они никогда не переступали черту — разве что однажды, когда Рикс привёл Орвона к живописному водопаду, тот ляпнул, что это похоже на свидание. Один глупо пошутил, другой глупо посмеялся — этим всё и закончилось. Нет, Орвон не мог признаться, не мог даже намекнуть. Он боялся потерять эту дружбу — одну из немногих вещей, которыми он дорожил. Боялся, что даже если Рикс не отвернётся от него, они больше не смогут общаться как прежде. Вот только всё чаще Орвона посещали горькие мысли: а есть ли ещё что терять, или он лелеет руины? Руины песчаного замка, который они возвели совместными усилиями и который оказался разрушен суровым ветром и соседскими мальчишками. Следующий поступок Рикса Орвон расценил как удар в спину. Когда после нападения пустынников на корабль он получил шанс добраться до своего заброшенного дома, взяв с собой кого-то из них двоих, чудом оставшихся в живых — Рикс вновь выбрал этого горе-Аполлона. Не старого надёжного друга, который прошёл с ним огонь и воду, который знает в Кардоме каждый угол! Рикс ещё и умудрился представить это как заботу: отдыхай, мол, ты больше пострадал! «Отдыхая», Орвон предавался своему излюбленному занятию — самокопанию. Задавал самому себе вопрос: почему Афий, а не он? И тут же находил массу ответов: он был не слишком красив (хотя некоторые знакомые девушки не согласились бы), не отличался ни физической, ни духовной силой, излишне пессимистично смотрел на мир… Но главное — трусость. Он боялся разрушить — а Афий не боялся. И не только не разрушил, а и построил. Даже теперь, когда корабль упал на этой загадочной каменистой планете, Рикс снова бросился к Афию. Конечно, потом он снизошёл до Орвона, удостоив того якобы участливым «как ты?» — но получил в ответ лишь «отвали» (Орвону стоило немалого труда удержаться от едкого «совет вам да любовь»). Он прекрасно знал эти переглядки, эти улыбочки. Всё было понятно даже без слов. Должно быть, Орвон уловил момент зарождения этих чувств гораздо раньше, чем сам Рикс. А ведь он наверняка и не догадывался о том, что произошло! Наверняка недоумевал: в чём дело, почему Орвон постоянно огрызается? Да и вообще — думает ли Рикс хоть когда-нибудь хоть о чём-нибудь, или воспринимает всё происходящее как само собой разумеющееся? Орвон иногда жалел, что он не клирик — он слышал, что они способны читать мысли. Хотя возможно, это были и враки. Из тягостных раздумий Орвона вырвало жалобно-вопросительное: — Мяу? Гендаль тронул лапкой его колено, и Орвон, протяжно выдохнув, взял кота на руки. — Я смотрю, у кого-то уже традиция — бросать старых друзей? Злые мысли и клокочущие где-то в горле слёзы растворились в низком утробном урчании.