Самая длинная ночь в году

      Мона улыбается, широко-широко, как умеет только она. Райден уже отвык от ее костюма для выступлений и теперь смотрит во все глаза. Мегистус очень идет ее платье темно-синего цвета, расшитое золотыми нитями и украшенное созвездиями стразов. Она прекрасна с собранными в пучок волосами, перевязанными темной лентой. — Удачи! — кричит Куникидзуши, смеясь. Мона отвечает ему воздушным поцелуем, выезжая на центр катка.       Что-то в голове резко щелкает, и Райден замирает. Разве у них с Моной не парное выступление? Разве они не готовились к соревнованиям? И разве их общая подруга не расписывала им обоим коньки, вырисовывая на них далекие звезды, которые так нравились Моне?       В испуге посмотрев на себя и обнаружив на ногах те самые расписанные коньки, юноша успокоился. Но все же, почему его подруга там, на льду, а он все еще стоит тут? — Подожди! Я сейчас, секунду!..       Она снова улыбается ему, тонкие ярко-алые губки словно застыли в таком положении. Она смотрит на подъезжающего партнера, с усмешкой проводя тонкими пальцами по его белоснежной щеке. — Я боялась, что ты не встанешь на лед. — она приближается, и ее дыхание опаляет ухо Куникидзуши, заставляя его слегка покраснеть. — Какой же ты у меня молодец, Куни.       Музыка, не слишком громкая, если быть откровенным, оглушает по началу Куникидзуши своей неожиданностью. Казалось, будто сотни мелких колокольчиков звенели в тишине залы, смешиваясь со звуками флейт и фортепьяно. Мелодия напоминала грустную колыбельную, в которую всегда вкладывали больше смысла, чем было необходимо. — Не спи, придурок. — шипит Мона, утягивая его в танец. И он следует за ней, действуя больше на автомате. Вот первый аксель, тепло рук Мегистус исчезает, но только на пару секунд. Снова шаг, еще один, заход на спираль. Шум в ушах мешается со вздохами девушки, и Райден чувствует, как разум застилает пелена. Это ведь только часть их программы, причем самая простая, так почему его так клинит? Они еще даже не дошли до парного вращения, в котором, признаться, всегда незаметно вела Мегистус, ибо партнер никак не мог подстроиться под неё. Так в чем же проблема?       На трибунах Куникидзуши замечает чей-то силуэт. «Мама?» — думает он, сразу отметая эту мысль.       Мама никогда не пришла бы на его тренировки, и мама никогда не собирала волосы в высокий хвост. Тогда кто?..       Женщина улыбается и хлопает в ладоши. Сердце пропускает удар, и Райден отпускает руки Моны, падая на всей скорости на лед и раздирая брюки вместе с кожей на коленях. Боли нет, только странное, пугающее чувство внутри. Он поднимает голову, вглядываясь в трибуны. Женщина исчезла, будто и не было её здесь вовсе. Но… Как же?       Юноша не замечает как музыка зациклилась на одном моменте, будто разрезая мерзким звоном, напоминающим крики, барабанные перепонки. Куда же она ушла? Почему она ушла? Почему он все еще здесь?.. — Значит… Ты не сможешь выступить, да?       Мона умеет звучать разочарованно, но сейчас Райден слышит в ее голосе только искреннюю обиду и сожаление. Он оборачивается на нее, видя в светло-серых глазах слезы. — Почему это?.. — голос предательски дрожит, и Куникидзуши сглатывает всю горечь. — У тебя ноги сломаны. — просто отвечает ему Мона, не двигаясь с места и разглядывая окровавленную одежду партнера.       Ужас пронзает Куникидзуши насквозь, и он вновь смотрит вдаль, в надежде увидеть там хоть кого-то. Зачем? Он сам не знает, может, он просто хочет…помощи? Пожалуй.       Она снова здесь. Та женщина вновь сидит в первом ряду, и Райден не успевает обрадоваться.       Из её рта стекает по подбородку и шее кровь, попадая на одежду. На бледной, почти белой коже зияют рваные раны, сквозь которые видно, кажется, переломанные кости. Она тянет к нему руку, размазывая кровь по стеклу перед ней. Женщина двигает губами в такт сошедшей с ума мелодии, что-то рисуя на стекле, вроде бы, она что-то пишет, но не заканчивая, стирает, будто передумав.       Её лицо светится улыбкой, которую еле заметно за потемневшей от грязновато-красной жидкости перегородкой. Она снова бьет в ладоши, аплодирует Куникидзуши, смеясь. И он кричит. Надрывно, задыхаясь. Он не видит ничего, но знает, что Моны больше нет рядом, и улыбающаяся женщина тоже исчезает.       Горло пересохло и безумно болит, воздуха не хватает, и Куникидзуши полностью падает грудью на лед, чувствуя, как слезы начинают литься из распахнутых глаз. Холодно и больно. Его крик сливается со звуками истерящих в агонии динамиков, он царапает сначала лед, впивается после в свое лицо, словно пытаясь выскрести всего себя. По пальцам течет горячая кровь, и юноша издает страшный нечеловеческий вопль, срывая голос.

***

      Скарамучча снова проснулся в слезах.       Этот сон… Всегда был разным. Один конец всегда отличался от другого, но одно было всегда неизменно.       Та женщина всегда тянулась к нему своими окровавленными руками.       Скарамучча вытер краем одеяла дорожки слез, смотря в потолок. Сердце бешено колотилось. Этот сон… редкая ночь обходилась без него, он, словно бумеранг, всегда возвращался в новой интерпретации, невзирая на усталость или выпитые Скаром таблетки.       Мона… Мог ли он назвать ее своей первой любовью? Куникидзуши не был уверен в этом, но мысленно всегда называл ее именно так. Она была яркой звездой в его жизни, в его детстве. Она была единственным реальным человеком в его сне, хоть и всегда представала разной. На самом-то деле никакой совместной программы у них не было. То была лишь заветная мечта пятиклассников, которым тренера пророчили великолепное будущее. И расписанных коньков у них никогда не было. Только два почти одинаковых рисунка их одноклассницы в их личных дневниках, на которых она нарисовала узоры, похожие на сотни тысяч галактик, перемешавшихся в одну.       Ничего этого не было, к глубочайшему сожалению.       Когда дыхание наконец восстановилось, Скарамучча поднялся с кровати, морщась от легкой боли в голове. Ему надо умыться, ощущение засохшей на лице крови никак не покидало, возвращая его вновь в тот сон.       Мона, Мона, Мона… Снова она туманным образом появилась в голове, навевая неясную тоску. Она ведь быстро его забыла? Сколько писем писал ей Куникидзуши? Десять, двадцать, тридцать?.. И ни одного ответа он не получил. Да, пожалуй, Скарамуччу отличала ото всех людей именно скорость, с которой он исчезал из чужой памяти. Больно, но не фатально.       Отыскав в потемках тапочки, Скарамучча вышел из их с Каэдехарой комнаты.       Большим упущением было не описать строение общежития, однако никогда не поздно это сделать. В целом устройство общежития соответствовало понятию «коридорное». Значит, наше общежитие имело коридор, вдоль которого по обе его стороны располагались комнаты. Кухня, одна на этаж, которых было три, находилась в начале коридора, рядом с лестницей, а санузел… Это, как говорил однокурсник Скарамуччи, «вообще отдельная песня». «Песня» эта была одна на общежитие, что было настоящим кошмаром. А самое противное было в том, что обустроили эту красоту на цокольном этаже. Сырость и плесень царствовали там дружно, демонстрируя всем жильцам силу своего дуумвирата. Нет, жить можно, конечно, но отстаивать огромные очереди в душ или туалет… Ну такое себе удовольствие, хотя и выбор был не то чтобы велик.       По задумке в каждой комнате должно быть около трех-четырех человек, и пространства как раз подходили под эти расчеты. Четыре человека умещались, не без труда, но все же. Однако, черт пойми каким образом, крайние комнаты получились меньше остальных. Шуток про архитекторов и строителей этого расчудесного здания у студентов хватало с лихвой, но шутки шутками, а комнаты были почти в два раза меньше, чем необходимо. Вот, администрация подумала, покумекала, прикинула что-то и решила, что в крайних комнатах будут жить только по двое. А что еще им было делать?       Скарамучча после заселения в одну из тех самых комнат, кстати, был доволен таким положением вещей. Ужиться с одним соседом гораздо проще, чем с тремя, согласитесь.       Но вернемся к повествованию.       Прикрыв неприятно скрипящую дверь, Скарамучча направился к лестнице, спускаясь на цоколь. Конечно, он мог умыться и на кухне, если бы только там не проводили свое ежедневное собрание любители поговорить по душам.       Спустился вниз с третьего этажа второкурсник довольно быстро, сам не замечая ничего вокруг, словно в трансе. Яркий белый свет ламп бил по глазам, заставляя жмурить глаза. Добравшись до раковин и облокотившись на одну из них, Куникидзуши вздохнул и прислонился лбом к холодной плитке. Стало будто бы полегче, и он открыл кран, набирая в ладони воду.       Напряжение, возникшее после внезапного пробуждения, постепенно отпускало. Подняв взгляд на свое отражение в зеркале и несколько раз поморгав, чтобы окончательно прийти в себя, Скарамучча улыбнулся. «Все хорошо… Вот, так и надо улыбаться»       Мысленная похвала немного приподняла настроение. Стоять среди холода и сырости больше не было смысла, и второкурсник вновь отправился к лестнице, ловя на себе хмурый взгляд охранницы. Да уж, работенка у нее так себе.       Острое чувство голода решило напомнить о себе сразу же, как Скарамучча добрался до кухни на своем этаже, где пировали неясно чем философы-полуночники.       Философами-полуночниками на этот раз оказались третьекурсники лингвистического, устроившие пирушку. Скар вроде знал некоторых по именам, но все же не был уверен. Одного точно звали Венти, Кадзуха что-то рассказывал о нем, вторую… Кажется, это была их староста, как же ее звали?.. Юнь Чэнь или Юнь Цзинь… Ладно, это было не так важно. Остальные сидящие были смутно знакомы, но их имена Скарамучча даже не потрудился припомнить.       Он прошел на кухню, открывая небольшой стоящий в углу холодильник, в попытках найти оставленный им йогурт. Не то чтобы он любил подобное, но Каэдехара постоянно приносил их ему, так что выбора особого и не было.       В холодильнике повесился таракан Георгий, поддержав флешмоб самоубийств мышей Ларисы и Евгении. — Где? — выжидающее глядя на лингвистов, спросил он, наблюдая пустоту на полках. — У нас тут все общее, вон, — чья-то рука заботливо указала Скару на листок, прицепленный к холодильнику. — написано.       Ничего другого Скарамучча и не ждал. Спустя неделю после заезда в общежитие на первом курсе он понял, что из личного у него остались только имя и фамилия, а на важные вещи лучше вешать замки или носить с собой. — Ясно. И давно? — Уже полчаса.       Куникидзуши только задумчиво кивнул в ответ. Ему не жалко, нет, пускай старички едят, оголодали совсем. А люлей им кто-нибудь другой пропишет. Подцепив со стола кусок хлеба, он поспешил удалиться, дабы не стеснять своим присутствием третьекурсников.       В коридоре всегда было холодно, даже летом. Батарей в нем, вроде, не было вовсе, а от окна в конце так и тянуло морозом.       На душе скребли кошки.       Войдя в свою комнату и тихо прикрыв дверь, стараясь не разбудить её мерзким скрипом Кадзуху, Скарамучча вновь вернулся в кровать, прячась под одеяло. Сна не было ни в одном глазу.       За окном шел снег. Ветер уныло выл что-то, просачиваясь в комнату сквозь щели. Скар поежился, прижимаясь спиной к батарее и доставая телефон. Его снова била дрожь, словно он шел по улице в минус двадцать в одной футболке и шортах, и ничто не могло его отогреть. «Почему не спишь? Вырос что-ли?» — высветилось на экране сообщение, и Куникидзуши еле заметно закатил глаза, увидев отправителя. Впрочем, диалог все равно открыл, быстро печатая пальцами по клавиатуре.

«Да, вырос. А тебе, я смотрю, тоже не спится.»

«Да вот думала, как у тебя дела»

«Нормальные дела. Что-то еще?»

«Как всегда грубо» «Я и обидеться могу»

«Не обижайся. Говорят, накопленный негатив влияет на появление онкологии.»

«Хорошо, я начну откладывать деньги на твое будущее лечение»

«Побереги для себя, понадобится.» «Ты хотела что-то сказать?»

«Да что ты докапываешься, просто написала. Или писать уже нельзя?» «Как ты, галчонок?»       Невольная улыбка появилась на бледном и худом лице. Что ж, никто, кроме Яэ, не давал ему таких прозвищ. Нет, клички были, конечно, и в школе, и во дворе, и в его компании, но все было не то. Галчонок. Что-то было в этом родное, что-то домашнее и теплое.

«Да живой пока, а ты?» «Как будете праздновать?

«Да как обычно»

«Я не удивлен.»

«Не начинай, пожалуйста» «А у тебя какие планы?»

«Да ко мне подселили кое-кого, мы вроде как в чем-то нашли общий язык. В общем, он недавно предложил отпраздновать с его друзьями.» «Не знаю, звучит, как что-то крайне сомнительное.»

«То есть, укатывать с Розалиной в шестнадцать в другой город тебе не казалось сомнительным?»

«Нет.» «Сина это другое.»

«Ясно»

«Недавно подумал, может ты будешь не против отпраздновать с нами?»

«С нами это с кем?» «Если с Розалиной, то против, мне хватило»

«Я про своего соседа.»

«А» «Поняла» «Ну, если я не помешаю, то почему бы нет» «Мне казалось, что я уже «слишком стара, чтобы угнаться за вами»))»

«Ты мне еще перед смертью об этом напомни.»

«Мне лестно слышать, что в последние часы моей жизни ты будешь рядом» «Ладно, не буду больше» «Кстати, раз такой разговор, то может встретимся сегодня в «Шепоте»?»

«…» «Ты серьезно?» «Ты думаешь я туда сунусь?»

«Я зову тебя не к матери, а ко мне, успокойся уже, а то паранойей попахивает» «Давай»

«Если я увижу хоть что-то связанное с ней, я сразу уйду.»

«Вот и славно» «К шести удобно будет?»

«Да.»

      Скар выключил телефон, задумчиво глядя в потолок. Конечно, он сам хотел предложить Мико встречу, но вот только она успела раньше. И условия свои успела поставить раньше. Черт бы ее побрал.       И проблема была лишь в том, где была назначена встреча. «Шепот Тиндзю» был бы прекрасным местом, если бы только он не находился рядом с главным офисом Baal Company. Да и Эи Райден часто захаживала туда, в ресторан своей подруги. В общем, желания тащиться туда не было совсем никакого.       Близилось утро, и, в попытках урвать хоть пару часов сна, юноша убрал телефон под подушку, закрывая глаза и надеясь, что кошмар не вернется.

***

— Доброе утро. — Кадзуха включил свет, потягиваясь.       Выпавший за ночь снег несколько приподнял настроение. Не хотелось отмечать праздники со слякотью на улице. Хотелось белых гор, через которые хрен проберешься, хотелось мерцающих на свету фонарей снежинок. — Подъем… Мы же не хотим опоздать?       Он подошел к Куникидзуши, осторожно тряся его за плечо. Каэдехара делал так каждое утро, хотя раньше никогда не замечал за собой привычки будить кого-то именно так. Возможно, по какой-то причине, он хотел касаться чужого острого плеча? «Бред какой…» — подумал он про себя, замечая на себе недовольный сонный взгляд и начиная собираться. — Сколько времени? — Половина восьмого где-то. — пожал плечами Казуха, убрав волосы в привычный хвост.       Для них обоих этот сумасшедший день начался в 07:24.