Самая длинная ночь в году

      Кадзуха не мог заснуть. Он сам не понимал почему, просто в голову лезли всякие странные мысли, которые занимали его больше, чем сон. Если бы не чутко спящий Скарамучча, просыпающийся от каждого шороха, Каэдехара походил бы по комнате, поотжимался, даже, возможно, встал на мостик и, почувствовав легкую, но ощутимую боль в мышцах, смог бы уснуть. Но в сложившихся обстоятельствах даже пошевельнуться, случайно скрипнув кроватью, было бы ошибкой, а потому Кадзуха просто смотрел в потолок, мысленно рисуя на нем кривые линии.       В конце концов, быстро заскучав, он потянулся к лежащему на тумбочке рядом с кроватью телефону. На часах было где-то около четырех утра. Кадзуха, немного подумав, открыл чат с Кокоми.

«Привет. Спишь?»

«Приветик. Не-а, а что?»

«Да просто не спится, решил тебе написать) У тебя ночная смена?»

«Да, Горо неважно себя чувствует, подменяю его^^ Ты поговорил со своим соседом по поводу Нового Года?»

«Может его навестить?» «Поговорил. Ему, кажется, вроде все равно. Он думал про то, что стоит провести праздник с его тетей, насколько я понял» «В общем, Скар не уверен пока»

«Ладненько, насчет Горо спроси лучше у него сам, а насчет Скарамуччи… Ну скажешь, когда он решит» «Мне надо отойти, тут проблемка нарисовалась»

«Удачи там»

«Спасибо, постарайся заснуть^^»       Каэдехара несколько секунд еще пересматривал их диалог, думая о чем-то отвлеченном. «Надо бы все же зайти к Горо, — решил он. — Давно не виделись».       Кокоми и Горо можно было назвать почти центром внутреннего мира Каэдехары, сложно передать словами, сколько значили эти двое для него.       Отец Кадзухи был довольно известным фехтовальщиком, а мать была турагентом. Настолько разные по профессиям и натурам люди все же смогли воспитать своего ребенка свободолюбивым и вполне себе самодостаточным. Кагэхару быстро оставил идею сделать из Кадзухи настоящего чемпиона в фехтовании, прислушиваясь к жене и давая сыну свободу выбора. Да и сам он спустя десять лет завязал со спортом. Все же, уделять семье достаточно времени, будучи в разъездах и тренировках, становилось все сложнее и сложнее.       Воспоминания из детства были у Кадзухи воистину яркие. Заснеженные леса, лазурные реки, в которых отражался целый мир, широкие, не имеющие конца и края поля, что искрились золотом в лучах предзакатного солнца, бушующие моря и неподвижные заледеневшие горы — все это производило неописуемое впечатление на маленького Каэдехару. Порой, ему не верилось в реальность увиденного, величественность природы потрясала его прямо-таки до мурашек.       И чувствуя себя невероятно счастливым среди гармонии воды и земли, солнца и льдов, Кадзуха не мог не ощущать себя потерянным в городе. Точнее даже не потерянным, а, говоря детским языком, безумно сильно скучающим. В школе было особенно тоскливо. Друзей у него за два года учебы не нашлось, ибо его интересовало совсем другое, нежели других детей в его возрасте, а программу всех начальных четырех классов он быстро изучил с мамой летом, задолго до того, как она заболела и в конце концов умерла. Поэтому каждый учебный день проходил в пересчитывании окон стоящего напротив школы здания. Вот и все. Иногда Каэдехара рисовал что-то в тетрадке по математике, за что получал выговоры от учительницы, но это хоть как-то разбавляло его школьную рутину.       А вот в третьем классе случилось самое настоящее чудо.       Прямо под Новый Год, в начале декабря в их класс перевели Кокоми и Горо. Кадзуха помнит тот день особенно хорошо. Помнит, что в отличии от других новеньких, они не мялись, не стеснялись, даже не боялись разговаривать с кем-то из новых одноклассников. Эти двое были улыбчивы и разговорчивы, хотя, казалось, им никого не нужно было кроме друг друга. — Ты почему один? — спросила в тот день Кокоми, подойдя вместе с Горо к нему на перемене. — Там в крестики-нолики играют, не хочешь попробовать? — Им неинтересно со мной, я не хочу портить им игру. — неуверенно улыбнулся Каэдехара, пожимая плечами.       Сангономия тогда так мягко улыбалась ему, что от плохого настроения не оставалось и следа. «Она такая красивая» — пронеслось случайно в мыслях Кадзухи, и он сам смутился своих мыслей, краснея. — Тогда, может быть, поиграем втроем? Во что хочешь? — она оперлась руками о парту Каэдехары, с любопытством глядя на мальчишку. — Мне все равно, а вы?.. — Я хотел бы в морской бой. — наконец подал голос Горо.       Кокоми засмеялась: — Да, уж в чем в чем, а в морском бое Горо мастер! Прямо настоящий генерал!       Девять лет прошло с их первой встречи. Девять лет, двенадцать с половиной тысяч общих фотографий и шестьсот восемнадцать видео. Десятки праздников, проведенных вместе и целых девять летних каникул, а это примерно 828 дней. Кадзуха, с улыбкой вспоминая все их детские похождения, с уверенностью мог назвать Горо и Кокоми своей семьей, самыми дорогими и любимыми людьми после, конечно же, отца.       По натуре своей Кадзуха был тем человеком, который хотел осчастливить каждого, кто был ему дорог. Лучшим подарком для него были улыбки и радость родных, а более ему ничего не нужно было. Каэдехара хорошо чувствовал людей, таких как он называют обычно эмпатами. Только вот были такие люди, которых он понять не мог. Вот только взглянешь на них — мороз по коже. Они могли делать комплименты, улыбаясь, а взгляд у них холодный, нечитаемый. Мертвый, будто. Это часто немного пугало Кадзуху, но ничего поделать с такими людьми он не мог. Вот если бы он только умел пробиваться через их кевларовый панцирь и заглядывать внутрь… Он бы мог полюбить этих людей всем сердцем. В это верил Кадзуха.       Со Скарамуччей что-то было не так, что-то Каэдехара упускал. Он не мог понять, относится ли его сосед просто к малоэмоциональным людям или же он завернулся в бронированный кокон. Хотя чрезмерная сонливость и могла быть чем-то вроде привычного образа жизни, как у его сокурсницы Саю, но он сомневался. Что-то было не так, и это тревожило первокурсника. А еще он заметил, что хочет почаще видеть на лице Куникидзуши улыбку, которая ему была очень даже к лицу.

***

— Доброе утро.       Кадзуха осторожно потряс Скарамуччу за плечо, хоть в этом и не было необходимости. Сонный и недовольный взгляд сине-лиловых глаз буравил его несколько секунд, но после гнев был сменен на милость. — И тебе утречка.       Скар зевнул, приподнимаясь с кровати и прислушиваясь к внутренним ощущениям. Душа казалась сегодня тяжелее обычного. Тревога клубилась и впитывалась в сердце, словно сигаретный дым со свойственным ему запахом. — Я не хочу сегодня никуда идти. — внезапно сказал он, вновь закрывая глаза.       Треск. Где-то внутри пошла трещина, распускаясь, словно цветы яблони по весне. Второкурсник поморщился, с трудом поднимаясь на ноги. Боли не было. Ни физической, ни моральной. Только страх, что прямо сейчас он разойдется по швам. Сломается, сломается прямо на глазах Кадзухи.       Каэдехара внимательно посмотрел на своего соседа. — Ты же не пропускаешь занятия. — чуть подумав, он добавил. — Ты приболел?       Темные глаза вновь уставились на него. Холодный взгляд, пугающий до определенной степени. Потерянный.       «Уходи, уходи, уходи к черту… Убирайся, не смотри на меня» — Ничего, я напишу объяснительную, когда мне станет лучше, и отнесу ее завтра в учебную часть. — Скарамучча непринужденно улыбнулся, слегка пожимая плечами. — В конце концов, я же не злостный прогульщик, так что… Это будет простительно. — Решай сам. — лицо Каэдехары приобрело странное задумчивое выражение. — Что у тебя болит? Может у меня есть нужные лекарства?       «Не нужно мне ничего, просто уйди на гребанные пары» — Неважно, это нужно перетерпеть. — скулы сводило от улыбки. — Иди, а то сейчас опоздаешь.       За окном, среди утренней зимней темени, сверкали в свете фонарей снежные хлопья. Каэдехара смотрел на них, пытаясь распутать собственные мысли. Конечно, он не мог не увидеть такой плохо сокрытой лжи, но говорить что-то об этом показалось ему неуместным. В тусклых глазах Скарамуччи бушевало море, холодное северное море, что разбивалось о прибрежные скалы на тысячи осколков. Он стоял перед ним и улыбался, словно кукла, которой когда-то давно нарисовали эту самую улыбку, только вот она выглядела слишком фальшивой сейчас, чтобы верить ей. А что Кадзухе оставалось? Кто он такой, чтобы выспрашивать о том, что вдруг случилось? Вот именно, никто. — Да, сейчас. — первокурсник постарался вложить в свои слова как можно больше убедительности, собирая сумку. — Набери мне, если надо будет заскочить в аптеку.       Куникидзуши молча наблюдал за поспешными сборами соседа, забравшись на кровать и прислонившись спиной к батарее, не в состоянии ни говорить, ни что-то сделать. Ему казалось, будто его знобит изнутри, будто по венам с кровью вместе растекался уличный мороз, и отогреться никак не получалось. Холодно. И стыдно за то, что отталкивает всех, кто мог бы быть ему дорог.       Дверь в комнату захлопнулась со скрипучим щелчком, и Скар вздохнул, растирая, в попытке согреться, руки.       Гул сердца был отчетливо слышен, настолько сильно оно билось. Разум был будто бы окутан дымом настолько плотным, что разглядеть сквозь него ничего не удавалось. И больше всего Скарамуччу пугало это. Пугало, что он больше не может себя контролировать, пугало, что мир воспринимается через какую-то неправильную, искажающую действительность призму.       «Я знаю, как себя вести. Мне надо… надо успокоиться… Нужно что-то хорошее…»       Дыхание спирало, воздуха не хватало, и второкурсник потянулся к оконной ручке, распахивая окно и впуская в комнату рой снежинок.       «Может, чтобы это прекратилось, надо… Давно надо было вскрыться.»       Осознание этой мысли вызвало оглушающую волну ужаса, которая пробиралась в самые укромные уголки души, выворачивая ее наизнанку. Конечно, в какие-то лет шестнадцать Скар подумывал об этом, но всегда знал, что до такого он никогда не дойдет. «Жизнь не кончается на какой-то проблемке, которую не получается решить. — думал он тогда. — Глупо лишать себя даже попыток справиться с очередной преградой.»       «Нет, нет, нет, нет, нет… Я не могу… Нельзя… Бред, бред какой-то…»       Летящий из окна снег попадал на темные спутанные волосы и бледное лицо, тая и оставляя после себя ледяные капли воды, стекающие по щекам и смешивающиеся со слезами. Куникидзуши пытался вытереть их, но это не помогало, и на лице так и оставались реки, текущие из глаз. С губ вот-вот был готов сорваться крик, который, впрочем, успели заглушить одеялом.       Как он — никчемный и пустой — все еще держится за эту жизнь? В груди словно тысячи игл вонзались в бешено стучащее сердце, причем, это не просто красивая метафора. Скарамучча пытался глотать воздух ртом, жмурясь от боли в грудной клетке и горящих легких. На языке чувствовался привкус железа и соли — видимо, попавшие туда слезы смешались с текущей из прокушенной щеки кровью. Казалось, отчаяние лилось вместе с этой смесью прямо в глотку, растекаясь по телу.       «Теперь мне достаточно больно?»       Эта мысль словно током пронзила мозг, и второкурсник пораженно замер, поднимая голову и прожигая невидящим взглядом стену. Больно? А почему ему должно быть больно?       Боль всегда преследует человека. Рваные раны, царапины, ушибы, порезы, разлука, чужое осуждение, омерзение от самого себя — все это причиняет боль. И Скарамучча не знал никого, кому бы хотелось сталкиваться с нею вновь и вновь. Так почему, он хочет, подсознательно и тайно, этой боли, снова и снова возвращаясь к самому началу?       Никогда в своей жизни Куникидзуши не боялся чего-то так сильно, как пришедшего осознания проблемы, в которой он увяз.

***

— Ты пролежал тут все это время?       Скарамучча повернулся к вошедшему Каэдехаре, несколько скептически оглядывая его с ног до головы. Видок у него был, что надо: слегка влажные волосы от снега, совершенно мокрые брюки, будто он бродил по сугробам, рюкзак висел на одном плече, а руки были заняты пакетами. Забавно, что и говорить. — Именно так. — он улыбнулся, потягиваясь и отпихивая от себя ногой одеяло. — Есть претензии? — К тебе, — Каэдехара поставил пакеты на стол, скидывая рюкзак куда-то на пол. — Никаких претензий.       С минуту Кадзуха задумчиво смотрел на своего соседа, который, не имея ни стыда, ни совести, решил проигнорировать его присутствие, уйдя с головой в переписку с кем-то. Хотя, почему это он, всего лишь навсего сосед, должен быть интереснее уже устоявшегося круга общения? Впрочем, Каэдехара вовремя отдернул себя от подобных размышлений. — Скар? — позвал он Скарамуччу и, поймав на себе вопросительный взгляд чужих аметистов, продолжил. — Я понимаю, что ты не просил, но я подумал, что тебе все-таки нужны какие-то лекарства. Ну… Вот я и зашел в аптеку, это тебе.       Кадзуха кивнул в сторону стоящих пакетов, неловко улыбаясь и ожидая какой-то реакции.       Куникидзуши непонимающе перевел взгляд с соседа на лекарства и обратно. Кадзуха купил ему их. Зачем?.. Он стоял перед ним и словно светился изнутри. Он был так рад тому?.. Чему? В голове никак не укладывалось, и Скар не придумал ничего лучше, чем спросить: — Сколько я тебе должен? — Нисколько не должен. — пожали плечами ему в ответ, удивляясь такому вопросу. — Спасибо… Спасибо, Каз, я в долгу. — снова, неожиданно смущенно, пробормотал Скарамучча.       “Это ведь называется заботой, да?“