100 letters

      «Хината,       Ты не испортил матч.       Я не говорю, что ты был хорош или что наша быстрая спасла ситуацию, я лишь говорю, что всё получилось лучше, чем я ожидал. Конечно, тебе предстоит много работать (очень много, надо признать), чтобы достигнуть уровня хоть одного из Карасуно (я уже молчу про свой уровень. О нём тебе даже мечтать не стоит), и всё же ты оказался не полностью бесполезен. Конечно, к нашей победе ты имеешь лишь малое отношение: в основном это заслуга моя и Танаки-сенпая, но ты должен был остаться на поле, чтобы мы смогли сделать всю работу. Конечно, закрывать глаза было необязательно. Ты повёл себя как последний придурок. И всё же самое главное, что эта сумасшедшая затея сработала.       Мы остались в клубе, а это главное.       Продолжай работать и, может быть, даже окажешься на поле к третьему году.       С радостью победы,       Кагеяма.       P. S. Больше я ни разговаривать с тобой, ни писать тебе не буду. Забудь обо всём произошедшем, как о страшном сне, как это сделаю я, и тогда мы сможем существовать рядом следующие три года».       Это письмо было написано не на вырванном из тетрадки листе бумаги, а на коричневой бумаге из специального альбома, который Кагеяма купил, чтобы записывать мысли по совету сестры. Он долго думал, подкидывать ли это письмо Хинате после матча или нет, но в итоге решился и сам подошёл к нападающему, чтобы отдать конверт. Все смотрели на Тобио странно, и тот почему-то покрылся румянцем, который, он надеется, был заметен только ему самому, когда он уходил, закинув сумку на плечо. Даже не переоделся в тот раз, желая поскорее убежать.       Это самое письмо Хината повесил над кроватью прямо рядом с плакатом Маленького Гиганта. Никто об этом не знал, только мать как-то раз, когда зашла в комнату сына прибраться, заметила листок и очень некультурно поступила – прочитала его содержимое. Потом спрашивала, почему это весит над кроватью сына, ведь там одни только оскорбления. Они тогда сильно поссорились, потому что мать не понимала, что Шоё впервые в жизни признали. Пусть косвенно, пусть не напрямую, пусть это было скрыто за оскорблениями, но Кагеяма был первым, кто признал Хинату как волейболиста.       А ещё именно это письмо было напоминанием о том, через что Шоё прошёл, чтобы оказаться в команде Карасуно. И неважно, что это произошло с таким неприятным человеком, как Кагеяма Тобио, потому что это было испытание, достойное того, чтобы рассказать о нём детям.       Это воспоминание стоило того, чтобы висеть над головой Хинаты, когда он спит.