Следом за тобой

      Она любит горы. А еще море, песок и путешествия в целом. У нее есть мечта — доехать на байке от Ростова до Питера, и ей оставалось не так много — купить байк и научиться на нем ездить. Ей нравится аниме, да и вообще мультфильмы. Не так давно она подсела на Наруто, почти весь его посмотрела, остались фильмы. Говорят, есть еще продолжение про новое поколение. Была мысль посмотреть, там у Саске дочка появилась, интересно. Ее любимые персонажи в этом аниме — Учиха. Ей нравятся они все, от второго главного героя Саске до почти не упоминаемого Шисуи. Она много думала о них. Ее трогала помешанность этих персонажей на близких им людях, должно быть потому, что у нее никого столь близкого не было. И она была абсолютно уверена, что будь у того же Мадары еще кто-то дорогой, кроме брата, он ни за что бы не покинул Коноху. Был Хаширама, но с ним возникли проблемы, поэтому Мадара и ушел. А иначе бы — ни за что.       Об этом обо всем она вспомнила внезапно, и от количества воспоминаний и информации совсем потерялась в реальности. Ладони горели, трава лезла в глаза, а нос щекотала забившаяся туда земля. Она лежала пластом на земле, не понимая, кто она, что делает и почему находится здесь. Больно…       Она лежит и чувствует эту до жуткого реальную боль в ободранных коленях, ладонях, ушибленном лбу. А потом под мышками ее берут чьи-то большие руки, поднимают, ставят на ноги. Она смотрит вниз и понимает — ребенок. Она ребенок, да. Ей три. А эти руки, большие, горячие, с кучей мозолей и шрамов от порезов, принадлежат… — Ты не ушиблась, Микки? — Мадара, тот самый, извернувшись, внимательно смотрит ей в лицо. Она… да, Микки, так ее зовут. Микки, чуть повернувшись, смотрит в ответ. Опускает взгляд вниз, на протянутые ладонями вверх руки. Содрана кожа. На лбу зреет шишка. — Я нос лазбила, — говорит она коротко, когда с подбородка каплей падает кровь. Мадара явно пытается игнорировать очевидное. Хотя, какой «Мадара»… — Папа.

***

      Микки растет не самым активным ребенком, что уже необычно. Необычного в ней вообще много, хотя на первый взгляд ничего такого нет — она даже слишком обычная для младшего ребенка Главы клана Учиха, жуткого, страшного и известного во всем мире Учиха Мадары. В ее семье все чем-нибудь да выделяются. У нее большая семья. Два брата, одна сестра. И все — старшие. Все талантливы, все выделяются, все пытаются заслужить внимание и одобрение отца. Микки не пытается. Микки не выделяется вообще. Микки, если честно, вообще не подходит своему клану: у нее нет амбиций — байка здесь не купишь, да и ни Питера, ни Ростова нет, она не стремится к силе, не любит тренировки, телом слаба, разумом безразлична, и вообще… Даже имя. Микки ассоциировала свое имя только с Микки Маусом, а Микки Маус — мышь. У клана Учиха любимое животное — кошка. Микки так и чувствует, что не особо ее все любят.       Но Микки не думает об этом. Микки не сравнивает, больше других ее любят или меньше, и главное, что ее тревожит, это, скорее, то, что отец в принципе особой любви к ним не проявляет. Отец работает. Утром, днем, вечером. Иногда делает перерывы и уходит куда-то (Микки ставит на то, что к Хокаге). Микки, в целом, не сомневается, что отец просто не проявляет любовь, но все-таки к ним привязан. Возможно, он просто не любит детей. Однако жену любит наверняка, а значит никуда не уйдет. Этот мир — параллельная вселенная.       Для Микки мама — это якорь для папы. Такой, который привязывает его к Конохе накрепко и заставляет жить, как хороший человек. Папа маму любит, иначе и не бывает. Во всяком случае, Микки других вариантов не рассматривает.       В глобальном плане, самое главное, это чтобы папа не уходил. Просто не уходил, а сидел за своей работой до конца времен (старым его Микки не представляет, а о смерти не думает вовсе). Но иногда ей становится грустно… Как сейчас.       Микки мнется на пороге отцовского кабинета, выглядывая из-за косяка и никак не давая о себе знать. Она и не хочет привлекать внимание. Маме отец время уделял… во всяком случае, четверо детей не берутся из пустоты. Но к ней он почти не подходил. К старшим братьям подходил редко, помогал иногда с тренировками, самому старшему рассказывал о клане, просвещая, как все устроено — наследник ведь. К сестричке подходил реже, однажды Микки подслушала их разговор о замужестве… Микки не сильно хочется замуж, да и тренироваться, и кланом руководить ей не интересно, но она немного завидует. Потому что к ней отец не подходит вообще.       Микки все стоит и просто смотрит. Хотя бы иногда видеть отца даже так — уже лучше, чем ничего. Все смотрит, и смотрит, и смотрит. На шиноби нельзя смотреть, и она бы это знала, если бы занималась усерднее. — Микки? Ты хочешь что-то спросить? — отец даже не оборачивается. Микки вздрагивает. Микки…       Микки не умеет лгать, потому что-да и смысла во лжи не видит. Когда у нее спрашивают, она всегда отвечает честно. — Нет… Я скутяю по тебе, — говорит девочка прямо и опускает взгляд. Со скрипом огромного кресла Мадара встает. Подходит к ней, садится на корточки. Медленно, как под давлением, Микки все-таки поднимает взгляд. Отец кажется озадаченным и нерешительным. — Скучаешь… У меня много работы, ты знаешь? — звучит как отмазка. Микки склоняет голову набок. Отец просто прячется за делами от них. Но ничего, главное, что маму он любит. — Знаю, — Микки отвечает просто и какое-то время молчит. — У тебя всегда ее много. Ты никогда со мной не иглаешь. — Я Глава клана, у меня нет времени на детские игры, — Мадара продолжает оправдываться. Микки не так уж это задевает, просто она не умеет следить за языком. — А на взлослые было, — замечает, не обращая внимание на то, как дергается родитель от таких заявлений. Микки, если честно, знает, почему на нее у Главы никогда нет времени. Это не столько потому что он Глава, сколько потому, что она не старается. Она так думает, но… — Папа, а почему ты так мало уделяешь мне влемени?       Отец молчит долгие секунды, а потом вдруг берет ее на руки и возвращается к столу, садится за него, взглядом утыкаясь в бумаги. — Это потому что я мало тленилуюсь? — Микки спрашивает сама, четко, не моргая и не увиливая от собственных мыслей и подозрений. А ответа… — Тебе действительно не помешает тренироваться усерднее, — нет. Мадара упорно смотрит в документы, но его взгляд не бегает. Он просто прячет его от нее. — Чтобы стать шиноби, нужно не лениться и не пропускать ни одной тренировки. — Я не хочу быть шиноби, — говорит Микки, и снова в воздухе повисает неловкость. Словно не диалог сейчас между ними, а просто они выдают в пустоту слова, не связанные друг с другом. Отец, однако, словно оживает. Хмурится недовольно, так жутко, что в животе холодеет. — Ты должна стать шиноби, — Мадара смотрит ей прямо в глаза, но Микки не понимает. — Кому должна? — она никому не обещала… — Клану, — звучит беспрекословно. — Я не обещала, — повторяет за мыслями Микки и смотрит, долго смотрит в отцовские глаза. У него они черные. У нее — точно такие же, но почему-то у папы глаза кажутся живыми, жгучими, как угли, а у нее — словно черный камень, холодные и пустые. Микки думает, это потому что она сама пустая. Она живая, обычная, но с окружающими ее людьми ей не сравниться. Проигрывает. — Не хочу быть шиноби. И тлениловаться мне не нлавится… Поэтому ты меня не любишь?       Мужчина, на чьих коленях она сидит, вздрагивает, дергается, как от удара током. Родителям, наверное, неприятно такое слышать. Но это ведь просто вопрос. — Я тебя люблю, — возражает отец громче обычного, почти сжимает ее в объятиях и… уступает: — Хорошо. Ты можешь не быть шиноби. Выйдешь замуж, как сестра?       Но Микки и замуж не хочет. — Я не хочу замуж, — морщит нос она. — Вдлуг меня муж бить будет? — Это ты еще с чего взяла? — поднимает брови отец, как громом пораженный. — Никто не посмеет тебя бить. — А наш сосед свою жену бьет, — пожимает плечами Микки. Для нее вполне очевидно, что без разрешения папы сосед бы не делал этого. Папа ведь не слепой. — Если ты разрешишь, муж сестренки тоже будет ее бить?       Воздух становится тяжелее, вязче. Микки на пробу шевелит языком и, смотря на отца, думает: «злится». — Никто. Не посмеет. Бить. Моих. Дочерей, — отчеканил со страшным холодом Мадара и прижал ее к себе так сильно, что стало больно. Но девочка даже не пикнула, а только дождалась молча, пока хватка ослабнет. — Слышишь, Микки? Никто не посмеет. Я никогда не разрешу. Поняла?       Микки понимает. Теперь — понимает. И кивает заторможенно. Конечно, свои дочери и чужая женщина — разное дело. — Я не хочу быть шиноби и замуж не хочу тоже. Поэтому ты не будешь пловодить со мной влемя? — Микки понимает все, но идти наперекор своим желаниям не хочет. Просто не может. Не понимает, как. — Я буду, буду проводить с тобой время, — повторяет отец так, словно это что-то изменит. Не изменит. Это просто слова. Но… — У меня немного свободного времени, но я буду выделять его для тебя. Запомни: если ты снова соскучишься, ты всегда можешь ко мне прийти? — Всегда? — Микки сомневается, но верит. Зачем обещать, если обещание — ложь? — Всегда, — заверяет отец тоном мягким, как никогда не было и не будет. Микки верит. И запоминает.

***

      Деревянный меч до мозолей стирает руки. Микки ненавидит мечи, тренировки, тренировки с мечами — особенно. Кэндзюцу это то, что хорошо даётся её брату, но ей не даётся вообще. Тем не менее, лучше сражаться мечом, чем кулаками. Если успеть поставить блок, то не так уж и больно. Страдает хотя бы меч, а не она. Но больно всё равно так и так, поэтому Микки тренировки не любит.       Однако отлынивание — плохой способ от них избавиться. — Микки, внимательнее! — огрызается раздраженно старший брат. Братику не нравится с ней возиться. Братик сам — бриллиант, талант. Брату, в конце концов, тринадцать лет, и с пятилеткой возиться ему не интересно. — Будешь так подставляться — на первой миссии умрешь!       Микки вздыхает. Вздыхает еще раз, тяжелее и выразительнее. Брат смягчается. — Ладно, иди пока на маникене удары поотрабатывай, — милостиво говорит он и переключает свое внимание на второго брата. Второму братцу десять и он — компания поинтереснее Микки. Микки фыркает — не так уж с ней и скучно, просто тренировки — это неинтересно — и спешит встать к манекену, поймав выразительный взгляд «тренера».       По всей площадке слышен монотонный стук. Это Микки отрабатывает один-единственный удар. Но кому есть дело до нее, когда рядом разворачивается бой посерьезнее. Братья кружат друг вокруг друга, как хищные птицы (например, соколы — у папы есть один, поэтому Микки даже знает, как они выглядят), обмениваясь ударами. Старший, правда, неизменно лидирует, отпуская колкие комментарии в покровительственном тоне. А младший на этот тон реагирует еще большими рвением и запалом.       Микки под шумок даже прекращает тренироваться (не столько потому что ей жутко интересно, а, скорее, потому что это все удобный повод отдохнуть). На нее никто не обращает внимания, и слава ками.       Никто не обращает на нее внимания, даже когда на полигон приходит папа.       Мадара появляется рядом со спаррингующимися совершенно внезапно, тихо и незаметно. До того, как он подает голос, его не замечает даже старший брат. Микки не замечает тем более, но Микки и удивляется меньше всех. Она вообще мало чему удивляется. — Чем его ошибки высмеивать, лучше обрати внимание на то, что у тебя самого рука неправильно поставлена, — заметил холодно отец и одним ударом выбил из рук брата меч. — Что стоишь? Беги за катаной.       Ситуация переменилась в мгновение ока. Младший из мальчиков отошел от отца с братом подальше, к ней, а те…       Отец превосходил их старшего брата во всем. Это было очевидно без всяких спаррингов. Но отец доказывает это снова и снова, каждую ошибку (коих становится все больше — братец устает)разбирая едко, разбивая в пух и прах гордость сына. Под конец даже младшему брату (и так не сильно обиженному) становится жаль старшего. Но голос никто не решается подать.       Микки… Микки обычно не боится папу. На нее он никогда не злился, к тому же сам сказал, что любит, и никогда не говорил обратного. Но в этот раз… Когда Мадара проходит мимо, оставляя за собой леденящий шлейф, Микки невольно сжимается, надеясь, что ее не заметят.       Ее и не замечают. И впервые это приносит облегчение, а не грусть. Когда отец резко останавливается, останавливается и дыхание Микки. — Долг старшего брата — защищать младших, — говорит страшным тоном он, словно навсегда разочарован в сыне, — и ты со своей ролью не справляешься.       Неизвестно, чего отец хотел добиться своими словами, но после них старший брат посмотрел на младшего совсем не тем взглядом, каким смотрят на тех, кого хотят защитить. Позже Микки понимает, что это была ненависть. Но тогда она просто впервые пробует на вкус страх.

***

      Микки почти шесть, когда даже ей становится очевидно, что атмосфера в их доме неправильная. Когда она начинает сомневаться. Братья приходят и уходят на тренировку, не общаясь ни с ней, ни друг с другом. Сестричка предпочитает гулять с подружками либо занята на бесчисленных занятиях — ее растят настоящей химе, но Микки не совсем понимает, зачем это все, если ее все равно выдадут замуж, где ей пригодятся разве что навыки шитья и готовки. Сестричка убираться не умеет и Микки, не представляя, чтобы убираться умел мальчик, представляет, какой в будущем доме сестрички будет срач. В любом случае, братьям и сестрам нет до Микки дела, и она, смутно помня, что раньше было иначе, начинает беспокоиться.       Но сиблинги не так уж волнуют Микки. Не волнует Микки и мама, переставшая уделять ей так много внимания, как только ей исполнилось пять. И не волнует даже отношение папы к самой Микки. А вот отношение папы к маме…       Микки смутно помнит, как было раньше. До того, как она узнала («вспомнила»), что папа может уйти. Раньше у папы, наверное, было не меньше работы, но он как будто всегда был дома. Выходил к завтраку (другие завтракали, а Микки тогда только иногда пыталась есть что-то), наблюдал за ее попытками ходить и стоял с мамой рядом.       Задумавшись обо всем этом, Микки подходит к маме и спрашивает прямо: — Мама, папа тебя больше не любит? — и не понимает, почему мама от простого вопроса дергается, как от пощечины. Пощечина — это больно (жена соседа кричит, когда ее получает), поэтому Микки замолкает в испуге. Она уже начинает осознавать, что иногда ее вопросы людям не нравятся. Что иногда люди не хотят отвечать, даже если знают ответ. — Конечно… любит, — заявляет неуверенно мама и в тот же вечер заходит в кабинет к отцу. Микки мнется вокруг да около, слыша голоса, но не разбирая слов. Дверь кабинета, обычно давящая и пугающая, в этот раз манит открыть ее… Микки все думает, о чем родители разговаривают. О разводе? И в конце концов, немножко приоткрывает дверь, надеясь, что ее не заметят…       Родители выглядят совсем не так, как будто друг друга не любят. Мама сидит у папы на коленках, целует его и даже не замечает Микки, в ступоре застывшей у щели между дверью и косяком. Зато замечает папа. — Почему не спишь? — спрашивает грозно, и все, что девочка может сказать, это «Ой…». И как это он ее заметил? — Иди в постель. — Так значит, вы с мамой все-таки длуг длуга любите? — Микки не собирается перечить, она и сама давно уже хочет спать. Но ма-а-асенький вопросик ведь не займет много времени. — Очень, — отвечает мать и повторяет за отцом: — Иди спать.       Честно, в тот момент даже Микки кажется, что лучше бы ей ответил папа. Но тогда она только кивает. — Иду.       Еще через какое-то время Микки снова задается этим вопросом — а правда ли родители друг друга любят? Папа же не уйдет? Но в этот раз она не спрашивает. Застав маму поглаживающей живот и радостно улыбающейся, Микки отчего-то успокаивается. У родителей будет еще один ребеночек. Уже пятый. Это-то точно от большой любви. От большой любви не уходят.

***

      Когда Микки исполняется шесть, становится очевидно, что папа никогда их не любил. Сначала папы нет день. Он просто не выходит на ужин, в кабинете его нет и старший брат, контактирующий с ним больше всего, качает головой на вопрос, знает ли, где отец. Все думают, что отец просто задерживается по работе или пьёт с Хокаге. Никто не обращает на это внимания, кроме Микки. Она знает, что хотя они почти его не видят, папа всегда ночует дома.       На следующий день отца всё ещё нет. И на последующий. Микки действительно начинает тревожиться, когда минует пятый день и к ним в гости заходит Хокаге. Хаширама Сенджу — близкий друг отца, но его они почти не видят. Странный парадокс.       Пока Хаширама мнется на пороге, Микки уже все понимает и, когда тот набирается смелости открыть рот, делает шаг вперед: — Папа ушел? — спрашивает почти безразлично. Ей не плевать, но осознание парализует. По лицу Хокаге вполне очевидно, что ответ «да». — Я не смог его остановить… — оправдывается виновато. Микки смотрит пустым взглядом. А после молча разворачивается и уходит в комнату.       В тот день она обдумывает многое и многое осознает. Понимает, что сколь угодно крепкий с виду брак не обязательно таковым является. Что браки вообще иногда заключаются по расчету и что даже наличие в таких браках детей может ничего не значить для родителя. Такие браки не держатся на любви, а даже если смысл себя изжил или любовь в изначально правильном браке прошла, как Микки узнает немного позже, разводов в их стране еще не придумали.       У Микки на тот момент остаются еще иллюзии. Она, во всяком случае, знает, что уходит отец не столько от них, сколько к другой своей ценности. Девочку всегда поражало, насколько тот любит весь мир, что готов работать на скучной работе много-много-много лет. Но теперь ей хотелось бы знать: почему абстрактный мир он любит больше, чем их?

***

      Микки с семьей уже почти привыкают жить одни, с трепетом ожидая появления нового братика или сестренки, когда отец вдруг решает вернуться. Вся деревня узнает об этом постфактум, но они получают вести одними из первых, личным письмом от Хокаге. Они с братьями и сестрой вьются вокруг беременной матери, пока она зачитывает его.       В момент, когда звучат первые слова, сообщающие коротко «Мадара появился на границе», с ними со всеми творится что-то непонятное. Микки не выделяется. Только с уходом отца стало очевидно, что от его ухода не меняется ничего. Они стали чуть меньше кушать, на них смотрели косо, но… Дверь в отцовский кабинет была закрыта. И в этом не было ничего нового.       Однако с этим коротеньким письмом появляется надежда, что изменения появятся сейчас. Раз вернулся, значит, закончил со своими делами? Теперь будет уделять им больше времени?       Микки думает, что даже если отец и не вернется, в их жизни не изменится ничего. Но у матери, у братьев и даже у сестры, всегда отстраненной от них из-за знания, что долго в семье не задержится, другое мнение, они надеются.       Когда мама читает последние строки, в лице меняются все, кроме Микки. А в следующий миг, согнувшись, мама хватается за живот.

«Это был честный бой, в котором я победил. Мадара мертв. Простите»

      В конце того дня теряется всякий смысл гадать, был бы у них братик или сестричка, потому что плод умирает. У матери сильно подкашивается здоровье, и, честно, не ясно, что влияет сильнее, моральное состояние или выкидыш. Уход отца мало на что повлиял, но его смерть разделила жизнь на «до» и «после».       Микки, кажется, впервые четко ощущает, что у нее есть сердце, в миг, когда то разбивается. И впервые с тех пор, как вспомнила о прошлом-будущем, плачет.       Мама оказалась плохим якорем для отца. И Микки, и братья, и сестричка тоже не справились.

***

      Прошло пять лет...