Следом за тобой

      Микки одиннадцать, когда семья окончательно махнула на нее рукой. Она — ужасный шиноби, она — никакая химе, да и друг и сестра посредственная. Про таких говорят «ни рыба ни мясо». Микки никто не гордится, но она и не понимает, почему должна быть предметом чьей-то гордости. — Ты просто ненормальная! — рычит старший брат, когда ее зачем-то приводят к нему. Может, никто уже не гарантирует, что он станет главой клана, но главой семьи он стал, когда отец инсценировал свою гибель. Разбираться со странностями младшей сестры ему не нравится, вот только… — Что ты сделала с сыном посла?!       Микки склоняет голову. Миссию по его защите ей навязал этот же сын посла, но сама она ее брать не хотела. — Я ничего не сделала. Я не виновата, — заявляет она просто и, видя, что брат закипает сильнее, добавляет подробностей: — Он тоже назвал меня ненормальной. — И ты ударила его за это? — шипит брат… Микки выгибает бровь. Он сам-то в это верит? — Нет. Я промолчала, а потом он начал кричать и топать ногами, наступил на свой плащ, упал и ударился головой о корень дерева, — Микки часто называют ненормальной или просто странной, но всегда было на это плевать, так что если ее обидчики вдруг покалечатся, то только потому, что сами идиоты. Она тут ни при чем. — Ты… — брат ее, кажется, ненавидел. Она почему-то его пугала и теперь, каждый раз, когда он ее видел, у него портилось настроение. — Уйди с глаз долой. Просто уйди.       Микки кивает и действительно уходит, но на пороге, краем уха слышит: — За что мне такая сестра…       Но ей, как всегда, плевать. Плевать же?..

***

      Микки качает ногой. Она сидит на ветке дерева, качает ногой в пугающе ровном ритме и думает. Ей вообще свойственно больше думать, чем говорить.       Ни рыба…       Кач…       Ни мясо…       Кач…       Ни химе, — кач — ни шиноби, ни какой-либо ученый. Микки ни в чем не состоялась, и главная и единственная причина этого — она не хотела. Ей ничего не интересно. Сон, еда, сон, еда, иногда работа, после которой на нее вечно жалуются (не потому что она плохо работает, а потому что она пугает), и снова сон. Микки не жила, а существовала, и, в целом, к этому привыкла. Но гордиться ею было нельзя, и это было неудобно.       Отчего-то все в ее семье были помешаны на гордости. Брат возмущался тем, что она не дает поводов для гордости, мать, прикованная к постели, вздыхала о том же, сестра стыдилась показывать ее подругам. Ей повторяли одно: «позор», «я стыжусь» и прочее. Микки, не понимая, склоняла голову и тем самым жестом вызывала агрессию. Почему всех это так злило, она также не понимала, как не понимала и того, почему всем так нужен повод. Хотят гордиться — пусть гордятся. К чему сложности?       Микки не хотела ничего, поэтому ничего и не делала. Все логично. И все-таки единственным в семье, кто не сказал ей, что не гордится ей, был отец. Но это вообще потому, что в детстве он мало что ей говорил, а затем ушел и так и не вернулся. Даже смерть свою инсценировал.       Отца нет уже пять лет… Нога дергается не в ритм и замирает.       Микки начинает скучать. Здесь она никому не нужна… В голову стреляет хорошая мысль.       Он ведь обещал, — думает девочка и спрыгивает с дерева. — Если ты снова соскучишься, ты всегда можешь ко мне прийти. — Всегда? — Всегда.

***

      Микки ужасный ниндзя и поиски информации ей никогда не доверяют. Но даже она знает, что если хочешь что-то узнать, надо спросить. Шиноби обычно задают свои вопросы пьяницам в кабаке. Микки не знает, насколько это действенно, просто повторяет. Итак… Сатараку, сто километров от Конохи. — Здравствуйте, — окликает она человека за стойкой. Тот чуть дергается, но так и не отвлекается от вытирания своих стаканов на нее. Микки не обижается. — Здравствуйте! — Добрый вечер, — здороваются с ней как ни в чем не бывало. — Чего желаете? — Вы знаете что-нибудь об Учиха Мадаре? — спросила в лоб Микки. Гомон и шум, стоявшие в кабаке и мешавшие слышать собственный голос, стихли мгновенно. Спустя пару секунд даже Микки заметила, что все взгляды скрестились на ней. Сам хозяин смотрел на нее со странным прищуром и молча ретировался, когда отвечать ей взялся кто-то другой. — Учиха Мадара? — обладателем информации оказался мужчина лет сорока. Мускулистый, со шрамами, загорелый… Чуть поднапрягшись, Микки все же убедила себя, что это шиноби. Для поисков важны детали, но как же ей плевать на все эти тонкости… — Удивительно, что о нем нас спрашиваешь ты, Учиха. И что ты хочешь о нем узнать?       О, а это довольно просто… — Где он, — довольно кивнула Микки и уставилась на мужчину в ожидании. Ну?       Мужчина молчал. Секунду. Две. — Аха-ха-ха-ха! — на третьей он заржал, причем громко и бесконтрольно. В судорогах смел со стола два стакана с пивом и одну тарелку, но никто и слова ему не сказал. — И откуда ты такая взялась?! Деревня! Твой Мадара давным давно кормит червей! Все, пиздуй домой, пока проблем не нажила!       Микки тоже молчала секунды две, а потом сказала лишь одно слово: — Нет.       Не кормит.       И ушла, поняв, что здесь ей искать нечего.

***

      Это оказалось довольно трудно. Искать. Микки шла по полупустым ночным улицам, шаталась по переулкам и злилась. В других маргинальных кафе ей отвечали то же, что в и первом. В детстве было проще, отец всегда был на одном месте — в кабинете, а если отсутствовал, то значит все равно времени уделить не может. Сейчас все изменилось: Микки без понятия была, когда и как долго свободен Мадара, но была уверена, что время для нее у него найдется. Наверное. В любом случае, он обещал, а там уж пусть вертится, как хочет.       Надо найти ночлег… Микки замерла и осознала себя в каком-то совсем уж глухом переулке. Совсем не следила, куда шла, пока думала. — Эх… — не нужен ей никакой ночлег. Кто сказал, что спать обязательно надо под навесом? Девочка сползла по стене спиной, даже не дергаясь от того, как кофта зацепилась за что-то липкое на той, и тяжко вздохнула. Она спросила, даже барак специально нашла (и кучу других, похожих, но не бараков), но информации о том, где отец, так и не появилось. А ведь потом еще добираться до него придется…       Или не придется. Детям опасно гулять по стране одним, так что лучше послать ворона с письмом и пусть отец сам к ней придет. Он ведь… не откажется?       Микки постепенно начинает засыпать. Ее большая кофта — большая и длинная, чуть ли не до колен, темная, почти черная и очень теплая — такая уютная… Веки слипаются, и Микки почти полностью засыпает, когда за кофту вдруг кто-то хватает и поднимает вверх. Спросонья Микки даже не понимает, что произошло, а потом… — И кто у нас здесь? А? Старая знакомая? — звучит смутно знакомый голос. Это… вертится на краю сознания… тот мужчина из кабака? Микки помнит его голос, видят ками, лишь потому, что тот сказал несусветную глупость, мол, ее папа кормит червей. Он даже детей своих не кормит, так с чего бы ему кормить червей? А… или это просто... метафора… Микки снова начинает отключаться и, чтобы привести ее в чувства второй раз, шиноби из кабака приходится встряхнуть ее целых два раза. — Шаринган на черном рынке дорого стоит, так что уж не серчай — нас понять не сложно. — Шаринган… на черном рынке… — сонно повторяет Микки (она так долго сюда добиралась и так долго бродила по округе, а ведь не привыкла к такому) и, наконец, осознав одну вещь, просыпается. Поднимает брови. — У меня его нет. Зачем я вам тогда? — И я должен тебе поверить? С чего было? — а почему нет? Странные… — Потому что у меня его нет, — повторяет Микки еще раз и отводит взгляд. Шаринган… Шаринган считался крутой вещью, и был, наверное, тем единственным, что вызывало у Микки желание владеть им. Не из-за силы, нет. Просто все заявляли, что мир с ним выглядит ярче, да и тогда семья отстала бы от нее со своей «гордостью». Шаринган был бы поводом для нее, и, возможно, с ним Микки было бы легче.       Но у нее его не было. Брат презрительно замечал, что это от малого количества тренировок, но Микки знала, что дело не в этом. Для первого томоэ тренировки не нужны. Для шарингана нужны чувства. А она… дефектная. И даже почти не жалеет об этом. Почти. Да… — Не верю, — гробовым тоном изрекает шиноби из барака, чьего лицо даже не видно в такой тьме, и швыряет ее об стену так, что Микки ударяется головой и… А, тьма разрастается. Она теряет сознание.

***

      И снова Микки сидит у стены, в темноте, а из груди рвутся вздохи.       Когда она очнулась, она уже была здесь. Что вполне очевидно, сюда ее притащили шиноби из кабака и его друзья. Что печально, она здесь не одна. В просторном каменном помещении было не только темно, а еще и ужасно тесно: куча детей, ее возраста, постарше и помладше, сидели тут, связанные и испуганные. Единственным источником света было несколько факелов, рядом с которыми стояли надзиратели, и…       И вот за что ей это? Почему именно сюда? — Можно мне одиночную камеру… — прошептала грустно Микки и сделала еще один вздох. Дышать было трудно. Мало того, что с огнем, так еще и людей много. Она так задохнется раньше, чем отца увидит… Да и вообще свет дневной.       Проходит полчаса, прежде чем в помещении устанавливается более-менее четкая тишина. Для этого надзирателям приходится пару раз кого-то стукнуть, но Микки этого кого-то не жаль: ради тишины она сама бы его стукнула. Дети после акта насилия притихают, а после так же тихо делятся на группки. Беспрерывный шепот вокруг напрягает, но это лучше, чем до.       У Микки нет никаких идей касательно того, что это за сборище (может, на рынок везут, может еще что, — не так важно), и ее стратегия по разъяснению ситуации — ожидание. Пока все жмутся и плачут, она молча, но без лишней осторожности, пробирается к стене и, облокотившись на нее, закрывает глаза.       И уже через пять минут кому-то обязательно нужно ее потревожить. — Эй… эй!.. — шикает кто-то прямо ей на ухо, и Микки морщится. С трудом разлепляет глаза… В такой духоте хочется только спать, как может кто-то быть настолько активным? Мальчишка лет четырнадцати с рыжими волосами смотрит на нее отвратительно бодро. Шепчет, выловив момент, когда на них не смотрят надзиратели: — Мы планируем побег. Через час. Нужны старшие ребята, если мы нападем все вместе, у нас точно… — Удачи, — меньше народу, больше кислороду. Отвернувшись к стене и максимально удобно, с учетом связанных за спиной рук, устроившись, Микки закрыла глаза и больше на подозрительные звуки не реагировала. А реагировать было на что…       Когда хочешь выбраться наружу, пытаться сбежать следует после того, как там окажешься. Иначе можно стать новой гарантией тишины.

***

      Сколько прошло уже, Микки не знает. Хочется есть, спать, пить, в туалет… Все чаще происходят бунты, но не такие масштабные и больше никого не калечат так. Все устают, только надзиратели сменяются и потому всегда полны сил. Микки постепенно начинает идти к пониманию, что ее выжидательная стратегия здесь не работает, но пока не признает. Никому не надо, чтобы они здесь умерли, так что скоро их либо покормят, либо выведут отсюда. Но до тех пор…       Менять удобную позу не хочется, как и вставать на ослабших, оголенных ногах. В этом месте довольно холодно — и кто просил строить его из камня? Дерево было бы приятнее, хотя да, сломать его проще. И тем не менее терпеть Микки больше не может. Обходя сбившихся в кучки (так теплее) детей, шатаясь, она подходит прямо к надзирателям. — Сбежать хочешь? — сощурился тот, к кому она подошла ближе всего, и, окинув ее взглядом, усмехнулся… недобро. Кофта внезапно кажется слишком короткой, и все же… — Я хочу в туалет, — мочевой пузырь уже болит и даже ходить страшно. Микки терпела долго, очень долго, но больше сил нет. — Очень. Отведите.       Из уст надзирателя вырвался смешок. И снова он на ее ноги смотрит… — Может тебя еще и отпустить? — было бы неплохо… — Здесь сходишь.       Микки нахмурилась, но слабо. Сил было так мало, что на работу мимики их расходовать не хотелось. — Здесь? — при всех, где-нибудь в углу? Но ноги ведь все равно запачкаются…       Надзиратель ухмыльнулся. — Да, здесь, — в его глазах горел недобрый огонь… наверное. Что-то да горело. — Прямо. Здесь.       Микки учили сохранять достоинство, терпеть и много чему еще (химе многое требовалось для жизни), ее даже тренировали быть стойкой (жизнь шиноби — тяжкое бремя), но… Она была плоха во всем. И, в конце концов, никто не учил ее так долго терпеть зов природы.       Моча заструилась по ногам горячим потоком под вскрик надзирателя, которому она тут же попала на ноги. Сам же сказал «здесь»… Теперь она воняет, и кожа вся липкая, да и ноги в образовавшейся грязи, но… Настолько легко Микки давно себя не чувствовала, так что это мелочи. Не всем же быть чистоплотными.       А в следующий миг ее оглушил удар. Надзиратель, задыхаясь от гнева, ударил ее по щеке так, что Микки упала — частично в свою же лужу. — Ты!.. Ты!.. — ну сам же сказал… Микки снова не понимала людей. Отстраненно коснулась горящей щеки. Больно… — Оставь ее! — рявкнул другой, надзиратель помассивнее и постарше, и дернул соратника за плечо. Микки благодарности не чувствует, хотя и понимает, что в ином случае пощечиной бы не отделалась. — Получит еще свое.       Главный ее обидчик мгновенно успокаивается и вновь… Окидывает ее странным взглядом, усмехаясь.

***

      Сколько?..       Микки не знает, сколько сидит так, и уже не помнит, чего ждет. Голодно, холодно… Голод давно уже переступил рубеж, когда тянет в животе. Больше не тянет. Просто… нет сил. Ни на что. Чтобы дышать, думать, чувствовать. Это другие устали чувствовать, а для Микки ничего не меняется.       Холод же… Холод сменяется жаром, то быстро, то медленно, а порой Микки и вовсе не различает, холодно ей или жарко. Вне зависимости от этого, она не двигается. Просто сидит, прислонившись к стене и сомкнув веки. Ей говорили мочиться под себя, и она мочилась, но со временем… В туалет перестало хотеться. Нечем.       Микки не думала о том, почему их тут держат, почему не кормят, но даже если бы задумалась, не поняла. Никто из пленников, включая ее, не представлял для работорговцев опасности.       Микки предпочитает не открывать глаза, не только потому что держать их закрытыми проще, но и потому, что с открытыми глазами перед взором часто все начинает плыть и темнеть. Микки едва держит себя в сознании, но спать долго не может, то и дело просыпаясь. Иногда моменты пробуждения бывают совсем короткими, на несколько секунд, но Микки их помнит.       Микки… Ах, Микки что-то слышит. Какой-то шум, вой… бой? Или бойня?       Микки слышит чей-то крик, потом хор голосов, хрипы, Микки даже открывает глаза на секундочку. А… и правда, бойня. Какой-то человек просто режет всех без разбора. Может, и ее…       Когда до нее доходит очередь, горло почему-то не обжигает сталь, но Микки и не кричит, не плачет. Возможно, убийцу просто раздражал шум? Она так его понимает… — …то…ты?.. — звучит издалека, и Микки на секунду открывает глаза и видит чье-то смутно знакомое лицо, но она снова засыпает. После — непонятно, насколько — ей становится тепло. Не холодно, не жарко, просто тепло. Кто-то берет ее на руки и молча куда-то несет. Дышать становится легче… И Микки проваливается в глубокий, спокойный сон.