Следом за тобой

      Волосы шевелятся.       Воздух танцует вокруг, теребя короткие пряди, а кожу ласково припекает солнце. Микки ворочается, в какой-то момент поворачивается набок, и в нос тут же лезет трава. Пахнет… так ярко. Но лицо из такого положения попадает в тень. Микки открывает глаза и…       Он рядом. Папа…       Мадара сидел рядом, ожидая ее пробуждения, но, иронично, когда она наконец пробудилась, не сразу этого заметил. Он смотрел куда-то вдаль, в небо. Борясь со слабостью, Микки тихонько протянула руку. Не замечает?.. Тогда… Пальцы едва касаются ткани его рукава, как собственную руку Микки тут же сдавливает железная хватка. Она даже не успевает заметить движения, когда сама оказывается в положении, когда ее движения ограничены. — Буду краток, — отец склоняется над ней, и его глаза горят алым. Шаринган. Микки моргает. — Зачем ты меня искала? — Я соскучилась, — это же очевидно. У Микки не было никаких явных проблем, поэтому единственное, что ей нужно было от папы, это он сам. — А ты обещал. Это ведь было обещание…       Отец долго смотрит ей в глаза, пока Микки отстраненно рассматривает узор на его додзюцу. Такого шарингана не было больше не у кого, поэтому, наверное, никто больше не видит мир так, как отец. Может, он видит что-то особенное и именно поэтому пытается что-то изменить? Микки не понять. Микки не любит изменения, потому что те редко меняют все в лучшую сторону. Когда папа ушел, никто не стал счастливее, даже наоборот.       Отец смотрит долго, долго, и долго молчит. Микки и не нужно, чтобы он говорил: разговоры никогда не были для них обыденностью, и она лежит так же молча и смотрит в ответ.       Отец всегда был самым умным из всех людей, которых она встречала. Микки не заостряла на этом внимания, но, когда нужно, признавала легко. Папа куда умнее ее, брата или даже своего друга, Хокаге. И все-таки… он говорит какую-то глупость. — Мы знакомы, я верно все понимаю? — вздохнул Мадара спустя какое-то время и посмотрел на нее странно: не то мягче, не то жестче. Непонятно было, рад он ее видеть или нет. Не важно, ведь она рада. — Конечно, — Микки снова засыпает. Ей не хочется засыпать, но тело такое тяжелое и совсем нет сил удерживать сознание. Напоследок девочка все же касается отцовского рукава и заканчивает, прежде чем уснуть: — Папа.

***

      Когда Микки просыпается снова, она чувствует себя лучше физически, но морально ее тут же сковывает напряжение. Каменные стены. Опять.       Однако работорговцев не видать, она лежит в чистой постели, чувствует, что и сама чистая, а на краю кровати сидит отец. Дышать почему-то трудно (почему? Тут ведь нет факелов, только лампы, и их только двое), но Микки… — Папа… — Микки улыбается и сама поражается тому, как странно это ощущается. Щеки так растягивает… Но широко улыбаться по прежнему нет сил, поэтому дискомфорт не сильный. — Очнулась, — констатировал Мадара факт и окинул ее взглядом… пустым. Если бы не тлело еще на дне зрачков какое-то чувство, он был бы прямо как она. Но Микки достаточно и того, что теперь она чувствует, что они похожи. Она всегда была непохожа ни на кого из семьи, а ведь это, оказывается, приятно. Не дождавшись от нее какой-либо яркой реакции, отец снова заводит речь сам: — Я планировал договориться с тобой, но ты отключилась тогда, поэтому я принес тебя сюда.       «Сюда» это куда? В свое жилище? Микки окинула помещение взглядом. Каменное, неуютное. Темно, холодно, душно. На том холме, где она очнулась первый раз, было лучше. Но папе всегда нравились замкнутые помещения: в своем кабинете он торчал сутки напролет.       Микки думает, а пока думает — молчит. Отец смотрит выжидающе. Разве его слова подразумевали ее ответ? Возможно, она должна спросить, о чем он хочет договориться или где они… Микки, по правде, плевать, но если не разговаривать, люди уходят. Девочка уже собирается открыть рот, задать один из этих бессмысленных вопросов, как становится поздно. — Все еще плохо себя чувствуешь? — отец не дожидается и задает вопрос, на который есть смысл отвечать. Микки радуется по мере своих сил. С папой… Как ни странно, с папой всегда было проще, чем с остальными. Он никогда не называл ее странной, никогда не говорил ничего плохого. Хорошего не говорил тоже, но иногда ноль — лучше минуса. Во всяком случае… Микки заторможенно кивает. Ей плохо. Тяжело и плохо. Плохо уже настолько, что непонятно, в чем именно и где у нее болит. Снова неловкая тишина… — Если что-то понадобится, просто скажи. А когда полегчает — мы серьезно поговорим.       Микки на самом деле требуется многое: еда, вода, даже воздух. Но больше всего — сам отец. Но она не успевает об этом сказать. Сознание теряется снова.

***

      Микки молчит. «Оно» молчит тоже. Отец ненавязчиво тянет ее за руку обратно в «ее» комнату, но девочка не реагирует и продолжает оставаться там, где стоит.       Она просыпалась еще дважды, но лишь сейчас, во второй, рискнула осмотреться. Вышла из комнаты, не спрашивая разрешения. Жилище у отца было просторное, каменное и холодное. Пещера — подтвердила свои догадки Микки. Пещера… Что ж, они всегда мало общались с отцом, да и дом, кажется, был фамильный, старый. Неудивительно, что только сейчас она узнала о жилищных предпочтениях Мадары.       Но странно не это. Микки-то думала, что отец ушел в одиночество, что ему и не нужен никто на его дороге к счастью. Думая так, отпускать его было проще. Однако… Неужели это тот, кого он предпочел им? — Пап, — сжав в ответ отцовскую руку, Микки переводит взгляд на Мадару, стреляет глазами в сторону… «того» и возвращается ими обратно на отца. — А это кто? Твой друг?       «Оно» молчало и, попялившись на нее еще пару секунд, вернулось к трапезе. Оно ело чей-то труп. Мертвец по всей видимости был шиноби (у него была сумка с кунаями… не продавал же он их), умер от ножевого ранения в горло, и на этом познания Микки заканчивались. У нее и не было сил размышлять дальше. Друг… Да, наверное, это сообщник отца. Они вместе будут пытаться сделать мир лучше…       Микки окинула съеденный где-то на четверть труп придирчивым взглядом. Да, лучше. — Это… мой помощник, — с запозданием ответил Мадара и, чуть подумав, добавил увереннее: — Он воплощение моей воли. Можешь так его и звать, Ирёку.       Ирёку… воля… Понятно. Отпустив руку отца, Микки сделала шаг в сторону черного существа. Потом еще один. А буквально еще через миг ускорилась и, подойдя, присела около трупа. Ирёку, возмущенно попытавшийся вытеснить ее от места, удостоился недовольного взгляда. Но на этом Микки и ограничилась.       От трупа пахло… не очень хорошо. Он был свежий, но шиноби редко бывают чистоплотными. Во всяком случае кожа у него была грязная. Но внутренности… Микки уточняюще взглянула на Мадару, но отец остался непроницаем для нее. Впрочем, его разрешение Микки было не так уж нужно: о своих детях надо заботиться, и не будет же ему жалко какой-то…       Макнув палец в алое месиво, Микки засунула тот в рот. Лицо отца впервые на ее памяти исказилось в ужасе.       …капли.       Дыхание участилось. Микки наконец вспомнила, как сильно голодна, и, не контролируя себя, бросилась прямо лицом и открытой ране неизвестного шиноби, как… — Ты что творишь?! — отец смотрел бешено и до онемения сжимал ее запястье, оттягивая Микки от еды. — Ты сейчас пыталась его съесть? Совсем уже…       Мадара прервался. Микки шмыгнула носом. Глаза были такими непривычно мокрыми. По щекам что-то текло. — Мне нельзя? Но я хочу есть… хочу есть… есть… — зашептала в полубезумии девочка, не замечая, как повторяется. В глазах снова начинало темнеть, но только свет мерк, как сознание прояснялось, словно тело понимало, что другой возможности поесть хоть что-то больше может и не быть. Или будет поздно…       Давление на запястье пропало, но онемение осталось. Отец схватил ее за плечи, попытался заглянуть в глаза, но последнее у него вышло далеко не сразу. Микки уставилась в ответ тупо и непонимающе. Она устала и ей плевать, что происходит. Она же только… — Когда ты ела в последний раз? — Микки не среагировала, Мадара тряхнул ее за плечи раз, два.       Когда ела?.. — А… какое число?.. — в пещере время текло незаметно. Днем — темно, ночью — темно. Только факелы и тьма. Какое же число было, когда она последний раз дышала свежим воздухом?.. — Двенадцатое. Когда?       Микки сосредоточенно нахмурилась. — Двенадцать минус восемь… восемь минус… Т-три? Три дня.       Мысли растекались, как вода сквозь пальцы. Микки была уверена, что ответила правильно, но… Отец нахмурился и вздохнул как-то дрогнувше. — Четыре, — голос его был таким мрачным… Девочка рассредоточено изучала его лицо, и не находила ничего нового. За пять прошедших лет отец изменился, но она не могла собраться и понять, что именно. Отчего-то вдруг стало смешно. Нервный смех рвался из груди, хотя Микки вообще не смеялась. Никогда.       Чем дальше, тем сильнее становился смех, пока наконец неожиданно даже для себя Микки не захихикала вслух. Отец, услышав смех, увидев выражение ее лица, изменился в эмоциях еще сильнее. — Блять, — только и выдает он и, резко подхватив на руки, быстро (так быстро, как Микки сама бегать не умела) несет куда-то. Они оказываются снаружи, но отец, не останавливаясь, продолжает бежать куда-то. Куда — Микки узнает позже. На второй минуте бега она снова теряет сознание.

***

      Микки пробуждается мгновенно и чуть не давится аппетитной жидкостью, которую кто-то, прислонив чашу к губам, льёт ей в рот. На языке ощущается пряность. Вкусно. Не владея собой, девочка перехватывает инициативу, сама тянется к миске, всасывает знакомый на вкус с детства куриный бульон, давится, но всё равно не может остановиться. Когда не в то горло попавший бульон заставляет её закашляться, Микки слышит голос и наконец присматривается к обстановке. — Не торопись и сильно не налегай — не переваришь, — отец, державший её на руках, закутанную вместе с руками в тёмную ткань (плащ?), и придерживающий у её губ плошку с бульоном, выглядел ещё мрачнее, чем раньше. Но у Микки наконец-то начали появляться силы, чтобы радоваться его присутствию. Впрочем, сначала она решила допить бульон.       Девочка не стала забирать миску из чужих рук, как-то тянуться к ней и вообще что-то делать. Оперевшись на плечо отца и расслабившись, она позволила ему поить её в том темпе, в котором он сочтёт нужным. Микки пила, пила медленно, но по-прежнему жадно, и взглядом начала видеть большее, чем небольшой островок реальности, где есть только она с папой и едой.       Они не скрывались. Они не находились в каком-нибудь переулке в тени от людских глаз и даже своим плащом отец укрыл её. Учиха Мадаре стоило бы быть осторожнее, если он хочет, чтобы его считали мёртвым, и тем не менее сейчас он сидит вместе с нею на руках в какой-то популярной забегаловке, сидит под открытым небом, неизменно привлекая внимание. Микки пьёт, и пока она это делает, она может смотреть на то, что ей хочется так пристально, как она хочет.       Мадара напрягался от внимания, которое получал от окружающих, то и дело отворачивал лицо, стоило кому-то посмотреть слишком пристально. И все-таки в основном он беспокоился о ней. Кажется, он примчался сюда так быстро, как мог, и достал ей пищу так быстро, как сумел. На столе, которым они не пользовались, мерзкой, но аппетитной для Микки кучей лежит содержимое супа.       Микки никогда не была слишком внимательной, но она замечает, что рука отца, которой он держит миску с бульоном, выглядит влажной и пахнет очень уж знакомо. А может ей кажется. Но, если не кажется, то можно подумать, что он освободил куриную лапшу от всего, что она, по его мнению, не могла переварить, прямо голыми руками, не дожидаясь, пока та остынет — красные пятна на его пальцах походили на ожоги.       Микки смотрит, Микки думает. Папа за годы изменился, не постарел, не повзрослел (взрослеют только дети)— все эти слова не подходят. Просто стал старше. На лице появились морщинки, но ни одного седого волоска в классной папиной шевелюре так и не появилось. Казалось бы, он должен был выглядеть хуже, чем в ее памяти… Но отец, хотя оставался таким же льдисто-холодным, казался спокойнее. Не так собранно-спокойнее, как обычно, как выглядят люди, ответственные за все, а так, словно ему без них… лучше?       Незаметно бульон кончается. Тихо, словно пытаясь скрыть это, отец вздыхает с облегчением, начинает стягивать с нее свой плащ (и зачем вообще на нее надел? Ей и так не холодно было, во всяком случае, после того, как они вышли из пещеры…). Руки наконец-то становятся свободны, и Микки лишь одной из них, даже не приподнимаясь, тянется к куче из лапши, курицы и овощей. Пусть они лежат на грязном столе — какая разница? Она все еще хочет, все еще может есть.       Но вот уже в который раз запастье (уже синеющее, меж тем) сдавливает рука отца. Мадара отрывается от натягивания на себя плаща, тот (плащ) даже почти падает на землю, но ему почему-то принципиально важно не дать ей поесть.       У нее две руки.       Не поняв намека, Микки начинает тянуться и второй рукой, и тогда отец раздраженно подает голос: — Я же сказал не налегать. Ты меня что, не расслышала? — начинает Мадара зло и осекается. Почему осекается, Микки не догадывается, потому что и не думает об этом. — Нам пора уходить. Держись.       Терпение отца, убывающее с каждым любопытным взглядом, подошло к концу. Они покинули город.

***

      К моменту, когда Мадара с ней наперевес наконец добрался до пещеры, Микки уже задремала. Не потеряла сознание, не забылась в обмороке, а именно задремала обычным сном. И быстро проснулась, когда кожу вдруг обжег холод пещеры. Спросонья в темноте ничего не было видно, и девочка пребывала в растерянности вплоть до того момента, как отец положил ее на кровать. Кровать была жесткая (в прошлый раз она не заметила, ведь не было сил), кажется, без матраса даже, лишь какие-то тряпки. Родитель уж было потянулся за одеялом, чтобы накрыть ее, как наконец заметил, что она проснулась. Микки сразу подумалось, что это для отца не характерно, ведь он всегда был очень внимательным и всегда все замечал.       Мадара отреагировал спокойно, кивнул чему-то своему, мол, проснулась, отлично. Не дожидаясь, пока тот выйдет из своего спокойствия, Микки забрала у него из рук одеяло и, накрывшись, легла на жесткую кровать. Все-таки матраса не хватает… Отец смерил ее нечитаемым взглядом.       Они долго сидели в тишине. Тишину, наверное, можно было назвать неловкой, но говорить что-либо казалось еще более неловким, так что по сравнению с разговором тишина была вполне комфортной. Папа смотрел на нее, рассматривал. Микки сильно изменилась с того момента, как он «умер», с шести доросла до одиннадцати, и все-таки, что тут рассматривать, ей было непонятно. У отца ведь было достаточно времени, пока она была без сознания.       А может… он чувствует то же, что она? Микки, казалось бы, тоже давно рассмотрела все изменения во внешнем виде Мадары, но так и не могла сказать, что ей этого достаточно. Хотелось смотреть еще. Хотя бы смотреть.       Молчать было комфортнее, чем разговаривать. Никто не укорял друг друга за неловкие действия, взгляды. Для Микки это было удобно. Для отца, как ей казалось, тоже. Однако…       Мадара, окинув взглядом ее руки, сложенные на груди, потянулся к краю одеяла, поправил его, и, убирая свою руку, напоследок провел по нему, словно погладил ее — Микки. И вся странная мягкость, спокойствие из его вида пропали начисто. В голосе резала сталь. — Побудешь со мной, пока не поправишься. А потом… — мужчина, резким движением окончательно нарушая идиллию, поднялся с кровати, на которую присел, укладывая ее. Микки сжала губы в тонкую полосу. Такой тон ей не нравился. — Потом вернешься домой.       «Домой»… Сердце пропустило удар. — С тобой? — ведь он же назвал это место «домом». Но Микки задала глупый вопрос, и сама это понимала. — Одна, — прозвучало жестко, и отец, загасив свет, оставил ее.       Снова.       И все-таки… Обещание он сдержал. Большего и не требовалось.