one volume closed, the next one opening--124 AC

- Что у меня на… - Рейна непонимающе проводит невредимой рукой по щеке. Даже в дрожащем свете факела она видит размазанную по пальцам сажу, и у неё отвисает челюсть. Она вновь смотрит на отца. - Это у меня всё лицо такое, да? - Ну… да. - Ох, я убью Джекейриса Велариона! Отец вновь смеётся, звук эхом разносится по длинному коридору. Немного ошарашенная, Рейна вглядывается в такое лёгкое веселье на его лице, и чувствует, как её возмущение исчезает всего на мгновение. Это странно – то, каким отец стал, когда король покинул Дрифтмарк. Она не знает, слышала ли она когда-нибудь такой его смех. В нём теперь есть какая-то лёгкость, какая-то свобода и раскованность и что-то большее в том, как он двигается и ведёт себя. Это напоминает ей птицу, которая когда-то знала лишь прутья клетки и внезапно обрела возможность летать над морем. Видя его таким, Рейна тоже хочет улыбаться. Несмотря ни на что. - Я боюсь, что убийство – неподходящее времяпрепровождение для юных леди, - говорит отец, в его голосе всё ещё дрожит веселье. – Даже для моих дочерей. И возмущение возвращается. - Он уверял меня, что у меня чистое лицо! - Джейс уверял? Не хочешь рассказать мне, как так вышла, что ты выглядишь, словно вычистила все камины в этом замке? Рейна чувствует, как на её лице появляется очень детская надутая гримаса, но не может заставить себя её убрать. - Мы были на крыше башни подземелий, и он измазал все руки в саже, когда пытался заново разжечь свой факел, - говорит она ему, пытаясь вытереть лицо своим одеялом. – Он специально испачкал мне лицо, потому что я над ним смеялась, но он сказал, что он всё очистил. - А. Лучше не верить кому-то, над кем ты только что смеялась, - говорит отец. Надутая гримаса на её лице становится ещё более явной. - Я должна была догадаться, - ворчит она, но она видит веселье отца, и знание того, что его причиной является она, заставляет её чувствовать себя лучше. Забрав одеяло из её руки, он наклоняет её к факелу, который вернул обратно на стену. - Значит, ты не могла уснуть? Рейна медленно качает головой. - Мой… мой матрас комковатый, и в комнате сквозняк, - говорит она. Не совсем ложь, но у отца слишком понимающие глаза, когда он очищает её лицо от сажи и говорит после долгой паузы: - Понятно, - словно он всё понимает. Желая сменить тему, Рейна отводит взгляд и фыркает: - Ну, ты тоже не спишь. Почему ты бродишь по коридорам ночью? Отец пожимает плечами. - Я был голоден. Думал прокрасться и взять немного холодного мяса на кухне. Рейна хмурится. - Ты голоден сейчас? Ты не наелся за ужином? Отец издаёт какой-то звук между кашлем и смешком. - Кажется, мы… забыли поужинать. Выпрямившись, он забирает факел со стены, и Рейна суживает глаза. - Как ты мог просто забыть поужинать? – он что, не услышал, как у него бурчит желудок? - Ого, меня сегодня вечером подвергают серьёзному допросу. Её лицо начинает пылать. Она забирает у него обратно одеяло и заворачивается в него, пытаясь занять руки хоть чем-то. - Прости, - бормочет она. - Я не говорил, что тебе нельзя допрашивать своего старика, - когда она поднимает на него взгляд, он улыбается ей, и Рейна чувствует, как давление в груди ослабевает. – Но давай продолжим допрос, когда передо мной будет еда. Ты не слишком сонная, чтобы составить мне компанию? - О! – искра удивления заставляет её внутренности потеплеть, и вся сонливость, какая в Рейне была, сбегает, как мышь в свете дня. – Хорошо. Скрывая свою пораненную руку, Рейна протягивает отцу другую, и он крепко хватается за неё и ведёт её по коридорам, уверенно сворачивая, где нужно. - Откуда ты знаешь путь на кухню? – спрашивает она. – Мы тут всего один день. Он вскидывает бровь, опуская взгляд на неё. - Я жил тут какое-то время до свадьбы с твоей матерью. Я думал, я тебе рассказывал. - О, - она кусает щёку изнутри. Он не рассказывал ей. Она бы запомнила. Скорее всего, он рассказывал Бейле, когда её не было рядом. Рейна прикидывает, каково это было бы – бродить в этих стенах дома их предков в полном одиночестве. Она полагает, что она наслаждалась бы тишиной, и Джейс говорил, что библиотека тут просто бесконечная, но в итоге она бы скорее всего немного сошла с ума. Ночь без сна развязала ей язык, поэтому она говорит прежде, чем успевает подумать: - Наверное, тебе тут было одиноко совсем одному. Отец на миг останавливается как вкопанный, из-за чего-то моргая в темноте, но потом вздыхает и возобновляет путь. - Я был не совсем один, строго говоря, - мягко говорит он, но Рейна замечает, что он не говорит, что ему не было одиноко. Внезапно Рейна чувствует, что он вновь погружается в знакомую печальную дымку, и быстро сжимает руку отца – то ли чтобы утешить его, то ли что бы увериться, что он не ускользнёт от неё, как он всегда делает; она не знает. Однако он сжимает её руку в ответ, и Рейна чувствует, как сердце возвращается из пяток в грудь. Они проходят остальной путь в тишине, и когда они, наконец, проскальзывают на кухню, свет, льющийся из-за окна, становится тускло-голубым. - Нам нужно поторопиться, - говорит отец, помешивая угли в большом очаге, прежде чем посмотреть на содержимое накрытых тарелок возле каменной печи. – Слуги скоро спустятся. Ага, это выглядит многообещающим. Он предлагает Рейне место в конце длинного стола и ставит туда блюдо с жареной говядиной, два куска хлеба, большой персик и два кубка эля, прежде чем сесть рядом. Хотя Рейна ужинала, она решает, что может поесть снова, и следует примеру отца, когда тот отламывает кусок хлеба. - Нам нужно подумать о том, чтобы добыть тебе новую кровать, - говорит он, отрезая кусок говядины и накрывая им её хлеб, прежде чем сделать то же самое для себя. Рейна вгрызается в мясо, позволяя холодному соку растечься по языку, и медленно жуёт, пытаясь найти ответ. – И переселить вас, девочек, в другую комнату, если эту продувает, - продолжает он, фыркая и качая головой. – Никто из семьи не жил здесь больше десяти лет, так что, думаю, слуги обленились. - Нет, ну… может быть, это просто потому что тут всё иначе, и мне нужно привыкнуть, - говорит Рейна, не желая, чтобы кто-то попал в неприятности из-за её лжи. Её кровать жёстче, чем та, к которой она привыкла в Пентосе, но она знает, что не это причина того, что она проснулась ночью. Он засовывает остатки хлеба в рот и отламывает ещё кусок, одаряя её слабой улыбкой. - Ты привыкнешь. Настоящим домом Таргариенов всегда был Драконий Камень, - скажи он это хотя бы неделю назад, Рейна полагает, что это стало бы холодным комом внутри неё. Но сейчас, почему-то, это успокаивает, и не только потому что отец выглядит таким уверенным в этом – уверенным в ней. Несмотря на холод, влажность и незнание замка, Рейна находит какое-то чувство принадлежности в этих стенах. Она знает, что это её фантазии, но даже тёмные коридоры и пахнущий дымом воздух как будто приветствуют её дома. Может быть это потому, что она всё-таки такая же Таргариен, как и её отец с сестрой, и она не может не сказать: - Джейс сказал, что все драконы без всадников живут здесь. Ты их всех видел? Отец отрезает для неё ещё кусок мяса, но услышав вопрос, поднимает на неё взгляд, в его глазах пляшут огоньки в слабом свете факелов. Рейна ощущает неконтролируемую улыбку, выползающую на её лицо, от которой болят щёки. Она не помнит, когда он в последний раз смотрел на неё так – может быть никогда – но какая разница, если он смотрит сейчас? - Видел, и это больше, чем кто-то ещё в этой семье может сказать о себе, - он играет бровями, поднеся кубок к лицу, и Рейна смеётся. - Можешь рассказать мне о них? И отец рассказывает ей о бронзовом Вермиторе и послушной, мерцающей Среброкрылой, и как её прапрадедушка с прапрабабушкой привезли их на Драконий Камень, чтобы тайно пожениться здесь. - Как вы с принцессой вчера? – спрашивает Рейна, прежде чем даже понимает, что она говорит, а потом прижимает руку ко рту в ужасе, когда удивлённый смех отца эхом разносится в стенах кухни. - Сходство от меня не ускользнуло, - говорит он, всё ещё усмехаясь. – И, говоря о королеве Алисанне, я полагаю, что её ранние дневники всё ещё хранятся в библиотеке. Возможно, тебе захочется на них взглянуть, моя маленькая turgos. - Отец! – когда она была младше, отец всегда называл её tembys turgos – книжным червём – и в итоге сократил это прозвище до маленького червя, пока мама не сочла это совершенно недостойным и не заставила его перестать. Он не называл её так уже годами, и хотя она всё ещё суживает глаза и надувается, как раньше, какая-то часть Рейны решает, что это всё-таки не самое ужасное прозвище. Она делает глоток эля, и он теплом растекается у неё в животе. Отец также рассказывает ей о трёх диких драконах, которые живут на острове, и Рейна чувствует, как широко распахиваются её глаза, когда он говорит ей, что одного из них называют Каннибалом, потому что он действительно известен за поедание детёнышей драконов. - Я был тут, когда Санфайр вылупился из последней кладки Среброкрылой, - говорит отец. – Это было, конечно, задолго до того, как Эйгон получил его себе. Однажды посреди ночи весь остров проснулся из-за самого душераздирающих криков. Каннибал попытался добраться до малыша Санфайра, и потребовались усилия Среброкрылой и Вермитора, чтобы его отогнать. Они уже доели свой хлеб, и отец достаёт нож для фруктов, чтобы разрезать пополам персик, пока Рейна смотрит на него с открытым ртом, как какая-нибудь дурочка. - Тогда неудивительно, что никто не пытается оседлать диких драконов, - шепчет она. – Это ужасно. Отец пожимает плечами. - Нет, я скорее полагаю, что он единственный ненормальный из них. Остальные двое – простой люд называет их Овцекрадом и Серым Призраком… кто знает. Возможно, нужный наездник ещё не появился. Конечно, их будет оседлать сложнее, чем объезженных драконов, но я уверен, что это возможно. - Каково это было для тебя? – она сглатывает. – Оседлать Караксеса? Отец одаривает её кривой улыбкой. - Подумываешь о приручении собственного дракона, да? У Рейны перехватывает дыхание, а сердце будто начинает биться в глотке. Целое мгновение она не может издать ни звука, но потом какая-то её часть говорит ей быть храброй, хотя бы раз в жизни, и она говорит: - Да. Я имею в виду… может быть… если… я… Она раздражённо выдыхает, слова путаются в голове. Она не хочет давать обещаний, которые не сможет сдержать, и часть её всё ещё хочет, чтобы её яйцо проклюнулось. - Я не знаю, - наконец, шепчет она. – Я знаю, что должна была попытаться с Вхараг, когда был шанс. Принц Эймонд был прав. Я не могу винить его за то, что он сделал то, чего я слишком боялась. Она думает, что её голос звучит, как писк комара, и она это ненавидит, но она хотя бы это сказала – к лучшему или худшему. Отец молчит, и каждая секунда, пока он ничего не говорит, тишина всё больше и больше давит на её плечи. - Рейна, - когда он, наконец, заговаривает, его голос серьёзен, но когда Рейна осмеливается поднять на него взгляд, она видит, что у него мягкое выражение лица. Она прикусывает губу и впивается ногтями в ладони под столом. – Связь с драконом – это не то, что можно навязать. Ты не можешь быть неуверенна в этом. Это лишь сделает всё ещё более опасным, - она допивает свой эль и склоняется над столом, чтобы быть уверенным, что она смотрит на него. – У всех, кто не имеет проклюнувшегося из яйца дракона, есть страх. Если ты спросишь свою бабушку, она скажет тебе то же самое. Но если ты была не готова оседлать Вхагар, то ты была не готова. Когда ты будешь знать, что готова, то даже страх не остановит тебя. Так было со мной, когда я оседлал Караксеса, а ты – моя дочь. Твоё время придёт, рано или поздно. Какой-то старый, твёрдый узел в желудке, который был затянут столько, сколько она себя помнила, неожиданно ослабевает, совсем немного. Рейна кивает, и отец кивает в ответ, передавая ей половину персика. Она изучает его, розовато-жёлтый в свете камина. Неожиданно всплывает нежеланное напоминание о том, что мама всегда ненавидела персики – она говорила, что из-за пушка у неё складывалось ощущение, будто она ест гусеницу – и Рейна не может не спросить: - А когда мама оседлала Вхагар, с ней было так же? Ты это видел? Отец замирает с персиком на полпути ко рту. Медленно он опускает его обратно на тарелку и прикрывает глаза. - Нет, меня там не было, но могу представить, что это было так же. Она однажды сказала мне, что это было одновременно самым ужасающим и потрясающим из того, что она когда-либо сделала. Рейна почти может слышать голос матери, говорящий эти слова, почти может видеть её безмятежную улыбку и отсутствующий взгляд, появлявшийся у неё, когда она говорила о полётах. Так ярко и ясно, будто она прямо здесь, и, если она протянет руку, за неё ухватятся сильные, нежные мамины пальцы. Но когда она поднимает взгляд, всё, что она видит, это нахмуренные брови отца. - Прости, - говорит Рейна. Потом, даже не зная, откуда это берётся, добавляет: - Я знаю, что ты не хочешь думать о ней. Он, кажется, стряхивает с себя оцепенение, медленно осознавая, что она сказала. Хмурость на его лице усиливается. - С чего ты взяла? Она отодвигается. - Нет? Ты… никогда не говоришь о ней. Ни… ни разу. Снова тишина. И потом: - Как я могу не думать о твоей матери? Я вижу её в тебе и Бейле каждый день. Она поднимает на него взгляд, и при виде его хмурого напряжённого лица снова чувствует, как щиплет в носу, и глубже впивается ногтями в ладонь. - Я знаю, что ты не был счастлив, когда был женат на маме. Я не знала раньше, но сейчас… когда я увидела тебя с принцессой… я это знаю. Слова вырываются из горла медленно, их правдивость жжёт глотку. - Рейна, это… это не настолько чёрное и белое, как ты говоришь. Эта свадьба была шоком для вас обеих, я знаю, но как я сказал, я не пытаюсь заменить вашу мать. Ни для вас, ни для себя. Она зажмуривает глаза, и в её животе поднимается тошнотворный бесконечный шторм. - Я… я не хочу делать тебя несчастным, упоминая её, но… но… отец, я не хочу, чтоб ты забыл о ней, как Вхагар… - О, моя дорогая девочка, - и он протягивает руку через стол, чтобы ухватиться за её свободную руку. Она тёплая и мозолистая, и твёрдая, и настоящая, рука её отца, и Рейна вцепляется в неё, как в спасательный круг в бушующем море. – Ты никогда не сможешь сделать меня несчастным, - говорит он, и в его голосе такая уверенность, что Рейна не может не верить ему, несмотря ни на что. – Если ты хочешь вспоминать о ней или говорить о ней, или спросить у меня что-то о ней… ты никогда не должна бояться это делать. Понимаешь? – она неуверенно кивает в ответ. – И твою тётю Рейниру тоже, - продолжает он. – Она была подругой твоей матери, когда они были детьми. Если ты хочешь что-то узнать, или просто услышать истории… ты можешь спросить и её тоже. И я правда имею в это в виду. Она была твоей матерью. Без неё у меня не было бы тебя и Бейлы, и это не та мысль, которая мне по душе. Я никогда не захочу её заменить. И я не собираюсь забывать. Возможно, это растущая уверенность в его голосе, или то, как он легко называет принцессу её тётей, но неважно, какова причина – это, наконец, убеждает Рейну, что отец и правда имеет это в виду. Тепло, похожее на карамельный нектар, разливается у неё в груди, и впервые со смерти матери печаль не сопровождается зияющей чернотой страха, когда она когда-нибудь исчезнет совсем. Бабушка и дедушка будут помнить. Бейла будет помнить. Отец будет помнить. И Рейна не будет одна. - Хорошо, отец, - наконец, говорит она. – Хорошо. - А теперь. Не говори мне, что ты переняла привычку своей матери сравнивать персики с гусеницами. Она хихикает. - Не переняла. - Хорошо. Ешь. Они оба откусывают от своих половинок персика. Сладко пахнущий сок стекает по её языку, и она улыбается отцу, чувствуя себя кошкой, добравшейся до сливок. Он улыбается в ответ. Затем руку начинает щипать от боли, и Рейна прижимает её к себе, шипя от боли. В следующий миг отец стоит рядом, отнимая руку от её груди. - Что… Рейна, семь адов, что случилось с твоей рукой? – у неё немного туманится в глазах от слёз, вызванных болью в руке, и она быстро вытирает их, пока он не увидел. - Эм, это просто царапина, - говорит она, морщась, когда он разворачивает её ладонь, чтобы получше разглядеть её в свете камина. – Я даже забыла о ней. На неё, наверное, попал персиковый сок. Но он, кажется, её не слышит, уже принеся кувшин с вином и банку мёда. - Боги, помогите мне, она даже не очищена, - говорит он, когда Рейна послушно вытягивает руку, чтобы он снова её осмотрел. – Даже мелкие порезы могут быть заражёнными, Рейна, ты разве не знаешь, как опасно оставлять их без присмотра? - Правда, отец, это – ох! – он опускает в вино всю её руку, и Рейна в таком шоке, что жжение почти не заставляет её вздрагивать. - Немного покрути рукой – да, вот так. Сможешь потерпеть и подержать руку так ещё немного? Жжение заставляет её шею покрыться холодным потом, но оно утихает с каждым движением руки. Рейна молча кивает. - Моя храбрая девочка, - он целует её в лоб, прежде чем усадить к себе на колени. – Правда, Рейна, - он устало смеётся, и она чувствует, как быстро бьётся его сердце. – Ты не должна так меня больше пугать. Я хочу знать, если ты снова поранишься, хорошо? - Да, отец. - Хорошо, - он вздыхает. – Так. Что вы там с Джейсом делали, если быть точнее? - Просто… просто говорили, правда. - Я не понимаю, как разговор может привести к кровопролитию. Она поворачивает голову, чтобы видеть его, и его глаза всё ещё полны тревоги. Одна его рука крепко обхватывает её руку, держа её ближе, а другая рассеянно гладит её по голове. Несмотря на пульсирующую боль и смущение, Рейна снова чувствует сладкое тепло в груди. Потом в памяти всплывают слова Джейса – те, что вызвали ощущение замены дна стеклянной бутылки на нормальное стекло – и ложь даётся ей легче, чем когда-либо. - Я ударила рукой по стене. Мы говорили о принце Эймонде, и я разозлилась, поэтому… - она имитирует удар в воздухе здоровой рукой, потом пожимает плечами. Отец мгновение смотрит на неё, наверное, размышляя, а потом раздражённо смеётся, качая головой. - В следующий раз, когда разозлишься из-за этого, Рейна, просто вспомни, что твой кузен лишил его глаза. Я думаю, это более безопасный выход, чем вымещать всё на своей руке. Рейна улыбается – настоящей улыбкой, проистекающей из чувства удовлетворения, которого она не ощущала годы и годы – и не жалуется, когда отец вытаскивает её руку из кувшина, осторожно высушивает кожу вокруг раны рукавом своей рубашки и обмазывает исцарапанную кожу мёдом. Джейс был прав. Рейна не знает, любит ли отец Бейлу больше, но это не имеет значения. Он любит её тоже, только иначе, и этого достаточно. Нет, этого больше, чем достаточно. - Так, а теперь вытяни руку – вот так – и поднимайся… - и Рейна вскрикивает от удивления, когда отец поднимает её на руки и обводит её здоровую руку вокруг своих плеч. – Постарайся удержать мёд подальше от моих волос, - говорит он, устраивая её так, чтобы она удобно прислонилась к его плечу. Она хихикает, и обещает, что удержит. Она не может вспомнить, когда он последний раз носил её, как ребёнка, но Рейна уже достаточно смущалась сегодня. Вместо этого она вдыхает его дымный запах – как дракон, думает она, когда сонливость появляется из ниоткуда, чтобы овладеть ею – и прижимается к его шее. Небо за окном становится светло-голубым, пока отец несёт её через коридоры замка к комнатам мейстера. - Сперва твоя тётя Рейнира, теперь ты, - шепчет он ей на ухо. – Мне придётся внимательно присматривать за твоей сестрой – я не могу допустить, чтобы все мои девочки были ранены. Если мне придётся таскать на руках ещё одну из вас, я могу сорвать спину. - Прости, - бормочет Рейна, сонливость завладевает ею. Она не может удержать глаза открытыми даже во имя собственной жизни, а плечо отца очень тёплое. - Не извиняйся, дорогая. Нет ничего, что я бы для вас с радостью не сделал. Ничего. __________________________________________________________________________ От автора: Итак – хотите мой анализ отношений Деймона с его дочерями? Ну, вы его получите в любом случае. В некотором смысле они обе напоминают ему о Рейнире. Бейла – взрывная, озорная, и вероятно постоянно бросает вызов ограничениям общества в отношении девочек. Она шумная и смелая, и Деймон, наверное, часто смотрит на неё и думает "ах, огонь Таргариенов силён". Но Бейла также очень похожа на Лейну, и Лейна, скорее всего, была такой же, когда была помладше, так что с Бейлой Деймон скорее всего наслаждается её компанией, находит её милой, знакомой и весёлой, и ему легко быть рядом с ней. Но Рейна не выглядит такой уж похожей на Лейну. Она, вероятно, унаследовала больше черт лица Таргариенов, что означает, что, когда Деймон смотрит на неё, она напоминает ему о Рейнире. Это само по себе скорее всего крайне невесело – он не может быть цельным без неё – но тогда Рейна должна быть похожа на Рейниру в том, что Деймон больше всего видит в себе. Она может быть задумчивой и колючей, по большей части оставаясь тихой и прилежной, но вспыхивает, если её спровоцировать, и часто говорит что-то не то, потому что не может не сказать это. В ней есть глубокая свирепость и тихий гнев из-за того, как общество угнетает её, и она не позволяет этому сильно проявляться, и в конечном счёте это проявляется в виде печали в отношении себя самой, как у Рейниры, особенно после смерти Эйммы. Так что часто Деймон разговаривает с Рейной или смотрит на то, как она что-то делает, и его ударяет осознание того, насколько она похожа на Рейниру, и он, наверное, возникает паническое чувство "о боги, вот такой бы была моя с Рейнирой дочь?", и потом ему жаль Лейну за такие свои мысли, и к этому примешивается тоска, сожаление и печаль, и ему приходится уйти нафиг, потому что он все эти десять лет, проведённые в Пентосе, он в полном раздрае. Так что он любит свою дочь, но ему сложно быть рядом с ней, и это, на самом деле, ничья вина. Теперь же, когда Рейнира снова с ним, ему гораздо легче быть рядом с Рейной ради неё самой, как бы плохо это ни звучало. И они могут начать исправлять свои отношения.