Broken Mosaic

От удара кулака в челюсть звон стоит в ушах – Альфреда отшатывает к столу, опрокидывает – тарелки и ваза летят вниз, разбиваются – теперь звон оглушает, всё вокруг красным-красно – и в воздухе, и в разбитой губе. И секунды не проходит, как Иван хватает его за ворот, вздергивает, подносит прямо к своему лицу, чтобы выплюнуть что-то ядовито-едкое – Альфреду хватает мгновения, чтобы всмотреться в подернутые алым фиолетовые глаза (он истекал кровью, даже если этого не было видно) – и с размаху вмазать по нему своим лбом. Даже небольшого размаха достаточно, чтобы Брагинский с шипящим «сука» отшатнулся, хватаясь за разбитый нос, – теперь кровь заливала ему рот и подбородок, пропитывала свитер; Альфред не терял времени, толкая того к стене, заезжая кулаком по корпусу. Резкий вдох сквозь зубы – он попал по почкам – колено Ивана впечаталось в живот, выбивая из него весь воздух (значит, он ещё может бить так сильно – мрачная веселость заискрилась внутри), Альфред пошатнулся – чтобы рухнуть на кафель от очередного удара. Он грохнулся на собственные очки, что жалобно хрустнули под его весом – его тут же отшвырнули на спину, а громадная фигура заслонила свет от люстры: Иван оседлал его, вновь хватаясь за рубашку: свирепый взгляд впился прямо в Альфреда, губы изогнулись в гримасе отвращения, столько ненависти, столько злобы – он хотел что-то сказать – Альфред подался вверх, в ярости прижал свои губы к его. Поначалу Иван даже не реагирует: слишком уж внезапна перемена, губы, что неистово мнут его собственные, мешая кровь, свою и чужую, вкус меди во рту – но безуспешные попытки отстраниться прерваны цепкой хваткой: Джонс стиснул в руке его волосы, направляя голову, проталкивая сквозь зубы горячий язык. - Ты от меня… – шипение; Иван укусил его губу, выдавливая больше крови. Альфреду стало даже смешно: он что, правда думает, что всё это: разбитое лицо, сломанные ребра, это его остановит? – …Не отделаешься… так просто… Он не сдастся. То, что уже было его, после десятков лет тоски, то, что так нагло и так бесцеремонно уводят прямо у него из-под носа, когда он уже думал, что прошлое не вернется, когда он уже поверил – он его так просто не отдаст. - Значит, словами не понимаешь? – низкое рычание у его уха. – Тогда получай. Иван резко разогнулся – свет брызнул в глаза Альфреда, ослепляя, – пряжка ремня зазвенела, кожа зашуршала, проходя сквозь шлейки – жар запылал в паху, когда Альфред понял: у него получилось. Получилось устроить пожар из ещё теплеющей в нём искры, получилось, он победил… Руки у него на животе – Брагинский рывком расстегнул пуговицу на его джинсах, сдернул их вместе с бельем, высвобождая уже набухший член – Альфред ждал, что он стянет их до конца, закинет ноги на плечи (изогнутый хребет врежется в кафель, да и насрать), но его вдруг перевернули на живот, дернув за бедра, – он ахнул, боль отдалась в голых коленях. Иван был явно не настроен нежничать, лишь плюнув на пальцы, врезался ими – Альфред втянул воздух сквозь зубы, прижимаясь лбом к кулаку: он планировал раздеться, прижаться кожа к коже и дорваться до этого гребаного контакта, забрать его столько, сколько сможет, следующий раз может уже не настать, – но болезненное шевеление пальцев внутри выдавливало все связные мысли, заставляло сжиматься и громко дышать, прогибаясь, подаваясь назад – словно против его воли, словно... В него резко вжались, до упора – Альфред вскрикнул, вскинулся – огромная ладонь схватила его волосы на макушке, до боли в черепе – горячо – и подались назад, и снова, затапливая жаром, выбивая из души всё, что только можно, бешеным, неистовым ритмом. Альфред стонал, не сдерживаясь – он бы не смог, даже если бы захотел – так сильна была жажда, такой голод охватил его нутро при звуках чужих стонов, больше похожих на рычание: он сам не подозревал, что ему было это нужно настолько сильно. Иван всаживался в него, остервенело, сжимая бедро пальцами до синяков, выцарапывая красные борозды ногтями, не сбавляя темпа. Жарко; словно сладостный яд разносился по венам, мешаясь с болью, взрываясь внутри кипучим огнём – и плевать, что его трахали на полу, опустив на колени, Иван сорвался, значит, ещё не поздно, значит… Он сменил угол – и Альфред уже не стонал, он орал и всхлипывал, дадада, кричал в бреду что-то невнятное, сукин ты сын – АХ, пожалуйста, обхватывая себя лихорадочным движением, доводя до пика какой-то чертовой парой движений – новая волна захлестнула его, прокатываясь по телу, вымывая всё, что только можно – жидкость залила пальцы, горячие потоки пятном вытекли на пол, пачкая рубашку – но как же ему было плевать в тот момент… …В момент, когда тело позади согнулось уже от своей судороги, вжавшись в него до предела; спина согнулась пополам, Иван замер, издавая звук, что только продлил его сладостную агонию – а затем рухнул на него, придавил и обмяк, сжимая его в своих руках. Несколько долгих секунд прошло, прежде чем Альфред сумел сфокусироваться. Вместе с ясностью сознания пришла боль. Тело болело везде, где только можно, от ударов, царапин и ссадин, снаружи и внутри, от тяжести веса Ивана, – но сильнее всего сосало в душе: наваждение выплеснулось вместе со спермой, и теперь он не мог укрыться от мыслей, что терзали его всякий раз, когда состояние его было трезвым (когда Ивана не было рядом): до чего же он доходит в надежде ухватить то, что уже полжизни ускользает сквозь его пальцы. Альфред знал: сейчас Иван очнется, огрызнется и прогонит его, заставив его чувствовать себя, как самый распоследний кусок дерьма, затем он пойдёт заливать это бутылкой виски в баре… Будь он меньшим ублюдком – упрямым или больным, неважно – этого опыта ему бы хватило, чтобы навсегда порвать с Брагинским, навечно закинув эти чертовы кошки-мышки, что уже насквозь проебали ему все мозги, далеко-далеко в прошлое. Но Альфред слишком хорошо себя знал, чтобы думать, что он отступится.