Broken Mosaic

Кровь пропитала воздух – алая и багряная, впитавшаяся в землю, льющаяся их распоротых тел, уже пролитая и ещё ждавшая своего часа. Альфред мог чувствовать её из-за океана – то, как пульсировало тело огромной страны, что вышла из разлагающегося чрева мертвой империи, делая робкие шаги на нетвердых ногах, сотрясаемая ударами со всех сторон: с фронта, со стороны своего же правительства, от своих же революционеров, от окраин, что стали рваться на волю, едва почуяв первые трупные запахи. Надежды февраля, тогда уже слабые, рухнули окончательно, когда расшатанное кризисами и вооруженными выступлениями Временное правительство пало от удара солдатских прикладов по воротам Зимнего дворца, кануло в небытие, будто вторя своему названию. Красное зарево заполыхало над Петроградом, ещё не вполне видное всей бывшей империи, но уже сулящее потрясения, в свете которых прежние трудности меркли, смехотворные в своей незначительности. Я принесу миру свободу – наивные слова мальчишки, родившегося на Восточном побережье с первыми пилигримами, теперь звучали из уст многовековой державы, зашатавшейся, трещавшей по швам, в сердце и уме которой вспыхнула алая идея – окропить весь мир кровью классовых врагов, поглотить его, сквозь террор приведя их к свободе. «Пойдём со мной» В тех трудах, на которые Иван так молился, что стали для него дороже Евангелия (те тоже сулили всеобщее счастье после Страшного Суда, обагренное алым Царство Божие на земле), было начертано, что он, Альфред, должен быть первым. Что именно у него впервые сломается порядок, в котором человек эксплуатирует человека, а толстосумы поедают тела бедных и обездоленных, и триумфальное шествие Свободы начнется с пролетариата Запада, что принесет очищающее пламя революции на иные континенты – Иван решил обмануть науку, в которую так страстно верил (словно в божество) и саму судьбу, растоптав эту умозрительную схему, устремившись к Царствию Небесному раньше всех остальных – отправляя вперед себя монаршую семью, сакральность которой была нерушима столетиями. Фиолетовые глаза, подернутые алой дымкой, глядели на него сперва с надеждой, а затем с непониманием – Иван не мог взять в толк, почему Альфред не берется за его протянутую руку, почему он не желает идти с ним в светлое будущее. Разве это не то, чего они хотели? Чего хотел бы каждый из них? Свободы, счастья и процветания для всех своих людей, чтобы прекратилось угнетение и бессмысленные войны (те, что не направлены на классовых врагов), чтобы вражда между народами стала немыслима, чтобы они смогли быть вместе, как хотели почти семьдесят лет назад, как лишь мечтали, когда после величайших преобразований третьей четверти столетия их правители направили их в разные стороны: Альфреда к устойчивой республике, Ивана – к обветшалому самодержавию. Неприкрытые обида и боль расцвели в фиолетовом взоре, когда стало ясно, что Альфред не спешил за ним следовать. Можно было попытаться урезонить его, вразумить хоть ненадолго, чтобы алые черти перестали плясать у него в глазах, чтобы хоть на миг он снова стал собой, его Ваней, но что-то подсказывало, что теперь это и есть он, и останется таким на долгие-долгие годы, и кровь стыла в жилах от этих мыслей – что Иван счёл предательством, на самом деле было горечью утраты. Сколько бы он ни повторял самому себе, что нет на свете ничего предрешенного, оглядываясь назад, казалось, что в случае с Иваном всё вело именно к этому – в феврале он едва было поверил, что это не так, но надежды развеялись месяц спустя, когда смута охватила не-империю, умерла, когда реки крови потекли по необъятным просторам. В те годы Альфред вообще не знал, увидит ли он его снова – даже такого, с отблесками багрянца в глазах – и сердце его сжималось при воспоминании об уроках истории, что вёл для него Артур: что смерть империй занимала столетия. Смерти удалось избежать – Иван вернулся к ним, побитый, но единый, и радужка его была алой целиком, а речь была соткана из цитат книг, что теперь стали для него дороже Евангелия. Устремления построить Царство Божие стали лишь сильнее – и миллионы полуголодных по всему миру устремляли к нему свои взоры, ослепленные ложными надеждами, жаждущие мести и перемен. Реки крови, ещё не пролитые, стоны жертв, ещё не убитых, растекались в стороны, пока только в виде багряного предчувствия, что леденило душу и отравляло сны. Намерение спустить рай на землю грозило обратить земной шар в Преисподнюю.