Махайр и посох

Лето, пришедшее после испытания и вручения Копий, Инальбина и Аквилат предпочли провести на Пути. Вместе со своими шенами, они покинули Алориус. Эсиану, упустившему гарпию, предстоял ещё год обучения, и теперь Марк каждое утро видел погасший, печальный взгляд собрата. Самому Аврелию пришлось задержаться до конца лета, поскольку Альм напросился вместе с наставниками в их паломничество. Раньше секстилиса из храма в Перейских горах им точно не вернуться. Марк счёл, что пути от него точно никуда не уйдут, и посвятил это время учёбе и тренировкам. Иногда, наставники привлекали его и к работе с послушниками, страж от того в восторге не был, но и отказывать старшим не хотел. Зато с превеликим удовольствием тренировался вместе с юной Офелой, получившей на минувшем Дне Оракула двусплавную монету. Предки Офелы, жившие на Певчих Островах, наградили девушку не только ростом и статью, но и тёмной, цвета хорошо прожаренной каффы, кожей. Марку нравились её боевой задор и дерзость, да и Офела отвечала взаимностью, так что жаркими ночами юный страж вовсе не скучал. Альму тоже скучать не доводилось. В Заоблачный Храм он отправился чтобы коснуться реликвии — одной из бусин ожерелья Ткача, что было разорвано в тот день, когда Витанта повергла обманувшего её сына. Сорок четыре бусины, созданные из тела серебряной луны, рассыпались по Ойкумене. Шены нашли меньше десятка от того числа. Каменный шар, лежавший на полуколонне в центре тенистого зала, с виду был совершенно невзрачным. Подивиться можно было разве что его размеру — почти с голову самого Альма. Серая сфера была неидеальной, выщербленной и пыльной, но при взгляде ином, почти ослепляла — такая сила была накоплена в этом камне. Коснуться самой бусины Альм так и не рискнул, зато часами медитировал на полу, в окружении собратьев. Здесь близость Ткача ощущалась куда сильней чем в Тайнике. Вдали от полисов и шумных дорог, без гомона множества чужих мыслей и намерений, звон лунных нитей сплетался в извечную песнь, лишенную ритма и мелодии какофонию хаоса, что ещё не стал упорядоченным. Кроме медитаций, конечно, шен не упустил возможности заглянуть в свитки либрариума. Обидное поражение на испытании он не забыл, как и оставшийся в тайнике Мьери ещё нескоро забудет выходку самого Альма. Врагами они, конечно, не станут, но ущемлённая гордость заставит плести паутинки в расчёте на расплату. Потому Альм и зарывался сейчас в свитки, поглощая знания древних. Учил новые заговоры и жесты, эликсиры и плетения. *** В последний день секстилиса, после рассветной молитвы, Марк уловил знакомые уже колебания нити, что связала его с шеном. Усмехнувшись невольно, страж свернул с выложенной ракушечником дорожки, что вела от храма к термам, да зашагал в каструм. Там облачился в доспех, опоясался мечом и, подхватив мешок с небогатым скарбом и копьё, вышел. Перед тем, как покинуть Гимнасий вовсе, оставил в огне жертвенной чаши традиционное подношение — собственные истоптанные сандалии. Провожал его только старый раб храма — писчий, что внёс имя Марка Аврелия в список тех, кто встал на Путь. Ведомый чутьём, Марк нашел Альма неподалёку от Форума. Тот сейчас пустовал, это завтра, в календы, здесь соберутся почтенные квириты, послушать жрецов и обсудить дела полиса. Шена в его белых одеждах на фоне белых же каменных скамей Марк отыскал взглядом не сразу, а отыскав, удивился. За лето Альм вытянулся вверх, почти сравнявшись ростом со своим стражем. Крепче, впрочем, не стал ни на йоту. Завидев Марка, колдун поднялся, но поприветствовать не успел — Аврелий, налетев, ухватил за плечо, громогласно хохоча: —Клянусь бородой Отца, теперь у меня два копья — золотое и белое! —И ты здравствуй, Аврелий. — кисло вздохнул Альм, поднимая глаза к небесам. — Гляжу, ты явился готовым к Пути. —А чего тянуть? Давно пора. — Марк лучился уверенностью ровно настолько, насколько мрачен был его шен. Альм покачал головой, но спорить со стражем не стал. На Путь кушены вроде них вставали без особой помпы. Вместо Пантеона их ждала мансио на северном въезде в полис. Невысокое здание из красноватого, глиняного кирпича было огорожено высокой стеной. Сюда прибывали приходящие северным трактом табелярии и бередос, несущие вести. Здесь, жрецы одного из младших богов, Лонгерна-гонца, возносили молитвы над письмами, отбирая нужные. Те, что действительно содержал просьбу о помощи, передаются стражам и шенам. Пока Альм отправился к жрецам за письмом, Марк вышел в закрытый двор мансио, где поили сейчас коней бередос. Здесь же была пара колесниц, пока не снаряженных — красивых, настоящих квадриг. Марк мечтательно прищурился, воображая, как сам поднимается на такую, поднимая копьё, пока мальчишка возничий берётся за поводья. Но... Нет, уже нет. С тяжелым вздохом страж отвёл взгляд. После — кликнул одного из рабов при мансио. Старик с целым набором клейм тяжело разогнулся из поклона, прикрыл ладонью блёклые глаза, демонстрируя уважение к солнечному воину. —Слушаю, страж мой, и повинуюсь. —Мне нужна повозка для путешествий, раб. Есть ли на мансио такая сейчас? —Да, страж мой, Третьего дня вернулась с пути пара служителей светил и мы уже почистили и исправили колёса. —Показывай. — Вздохнул Марк, снова глянув на квадриги с невысказанной тоской. Раб снова поклонился и почти торопливо зашагал в сторону ремонтных мастерских, поманив за собой стража. Там, в сени навесов, перед Марком предстала массивная крытая повозка с бортами, украшенными резьбой, та изображала знакомый символ — солнечный диск с абрисом лукавого лунного профиля. Марк опустил подножку, потянул дверь, чтобы вскоре подняться в покачнувшуюся повозку. Внутри пахло пряностями, пролитым когда-то вином и... ...Смертной тоской. Страж привёз в полис умирающего шена. Что это было? Болезнь? Рана? Марк прошелся по чуть поскрипывающим доскам дна, оглядел ложа и лари под ними. На полках кладовой нашел несколько склянок с порошками и эликсирами, тряпичный свёрток с длинными иглами, да несколько мешочков с крупой. Ощущение тоски, рождённой царящей здесь тенью, не проходило. Марк повёл плечами, потянулся коротко, словно надеясь, что так разгонит хмарь, но легче не стало. Зато связующая их с Альмом нить позвякивала весело. Там, в мансио, шен сейчас смеялся мягко чьей-то шутке. Сложив ладони в молитвенном жесте, Марк прикрыл глаза, потянулся к сиянию Отца, попросил о малом луче света, чтобы разогнать тьму. Отчего-то, ему не хотелось, чтобы Альм тоже услышал это эхо. Когда во двор вышел Альм в сопровождении юной жрицы Лонгерна, в повозке уже ничем не пахло. Марк вышел на встречу, широко улыбнулся жрице, но та на него не глядела. —Альм, гляди что послал нам Отец! — Страж прихлопнул по борту ладонью. —Воистину, дар божественный. — Голос шена звучал непривычно, куда ниже и бархатней. Выделывался перед жрицей лунный, как пить дать выделывался. Марка невольно царапнуло то, что в его-то присутствии девушка заглядывалась на хилого беляка. Та же всё улыбалась, глядя на шена, крутила на пальце золотой локон. —Как думаешь, Марк, четвёрка справится с такой ношей?.. Аврелий окинул взглядом повозку ещё раз, подумал тоскливо, что больше четвёрки им не дадут. —Спешить не будем, да и справятся. Куда нам ехать-то? —Гессатий. Полис к северу, у Виноградарской гряды. — Шен повёл пальцами в воздухе, сплетая образ карты под восторженный вздох юной жрицы, отметил кончиком пальца нужную точку. — Дня три пути, если не спешить. Как раз, подвезём туда Фавонию, ей велено доставить письмо. Фавония коснулась тонкими пальцами губ и лба, поклонилась Марку. Заговорить до того,как её назвали по имени, она не могла. После — не захотела. Подарила стражу улыбку и только. Альм же продолжил, проведя ладонью по карте, будто сворачивал свиток: —Пишут, что в старице поселилась ночная наяда. Топит детей. —Разберёмся. — Вздохнул Марк. Открыл дверь повозки, кивнул внутрь шену. — Поднимайся. Спрошу о лошадях, да сразу запряжем. Успеем на застенный рынок, возьмём припасов в путь. И орехов в меду для Фавонии. Златокудрая девица улыбнулась, отмечая довольство таким предложением, коснулась плеча шена. Марк уже широко шагал к конюшням. Крутились в голове стража невесёлые думы, навеянные тоской чужого шена, ещё с десяток шагов. После — развеялись, растаяли, как тени в полдень. Утро было добрым. Пусть и день таким же будет. *** Многолюдный, шумный рынок у стен закружил, завлекая ароматами и цветами. Здесь сложно найти свежую рыбу, точно не найти рабов — для таких товаров есть отдельные рынки в полисе. Зато сюда везут товары с ферм и гильдейских мастерских. Денег у тех, кто только встал на путь немного, так что и соблазны большей частью идут стороной. Разделяться не стали. Альм взял Фавонию под руку, чтобы не потерять хрупкую деву в толпе, Марка потерять было бы куда сложней. —Здоровья доброй матроне. — Он поклонился дородной лавочнице, что возвышалась над прилавком с сырами. Белые и желтые головы были похожи на отражения лун. В ответ на приветствие шена торговка широко улыбнулась. Тот же пробежался взглядом по её одеяниям, отмечая орнаменты у горла и многослойное, широкое оплечье, счёл количество браслетов на пухлых руках. Теперь он знал о женщине куда больше. — Подскажите, матушка, какой из сухих сыров нам лучше взять в дорогу?.. Марк чуть задержался у колбасной лавки, взяв несколько колец долго хранящейся колбасы, потому пришел уже к разгару торга. Лавочница, разложив перед шеном несколько головок сыра, угощала беляка тонкими отрезами, нахваливая товар. Альм, конечно же, угощался, серьёзно подойдя к выбору. Аврелий прищурился, раздумывая не прервать ли ему бесплатный завтрак колдуна. Это было малым шельмовством по сути, но без чар, а значит... Простая пакость. В конце концов, цена тому сыру несколько унций. Сыр Альм выбрал, купил половину головки, тут же обернув её отрезом ткани. После они с Фавонией выбрали пару амфор вина, тут же сгруженных на Марка, да отправились к рядам с овощами и фруктами. Когда вернулись, наконец, в повозку, Марк отправился к колодцу на рыночной площади, набрать воды. Шен и жрица забрались на крышу повозки, оглядывая шумную сутолоку рынка сверху. Дева, прижавшись плечом к плечу чародея, тихо спросила: —А правда, что связь меж стражем и шеном крепче супружеской?.. — Синие глаза Фавонии искрились смехом. —Перед богами — крепче. — Так же смешливо прищурился Альм. — Ты же знаешь, отчего так? —Может и знаю... А может и нет. Расскажи. —Это долгая история. — Протянул шен. —Полдень, шен. Твой страж долго будет ждать очереди к колодцу. — Хорошо, хорошо, о слуга быстрокрылого Лонгерна. — Юноша рассмеялся, но быстро смолк. Запрокинул голову к выцветшему небу, подбирая слова. — В недобрый час до майских ид в год Белой Нивы, когда сходились в небесах два легиона, решая чей владыка больше славен, провора Ткач пришел к Великим с таким словом. «О Мать предвечная, прекрасная Витанта, о златорукий Целест, чей лик Солнце...» Песнь о гибели проклятого Ворона, чьё имя стёрто и забыло всеми, Альм знал наизусть. Та рассказывала о том, как Ткач предал собственного отца, пожелав забрать себе его чары. Рассказал Пантеону о том, что Ворон не уничтожил, как обещал, сторуких гигантов, а сокрыл их в подземном царстве посмертия, переманив на свою сторону. Та война богов разрушила многие земли, расколола Ойкумену, изменив её облик. В тот миг, когда копьё Целеста пробило чёрное сердце Ворона, Ткач раскинул сети, чтобы забрать магию отца, но не преуспел. Чары рассыпались, впитались в землю уходя прочь, лишь несколько редких капель задержались в узлах сети. —...В тот миг, прозрев, воскликнула Витанта: «Коварством сына я была ослеплена! Своей рукой я отдала на поруганье священных клятв звучание и смысл.» Великие воззрились на Ткача, что на колени пав кричал от гнева... Пока он читал песнь, успел вернуться Марк. Страж поставил у колеса сителу с водой, сам облокотился о борт, слушая. И он был не один — у повозки собралось человек десять, по большей части дети. Альм улыбнулся, кивая Марку, но чтения не прервал. Благо начиналась самая поучительная часть. В ней Целест вознамерился убить и Ткача, но добрый Валор остановил руку побратима. Раскусившие неудавшуюся хитрость Ткача боги устроили совет, на нём Целест и провозгласил низвергнуть лжеца, но не лишать того жизни. Капли чар, что сохранились на нитях сети, он отдаст своим детям, шенам, но те никогда не будут знать свободы. Ведь дарованная магией сила свела с ума даже её извечного владетеля — Ворона. —...И златопёрстый Целест молвил так: «Отныне и вовеки каждый сын твой отдаст свою свободу, встав на службу, но не тебе, а Пантеону Древних. И служба та подобной будет рабству, без выкупа и права стать квиритом. Мои же дети, лучшие из лучших, при лунных шенах станут стражей неусыпной»... Марк усмехнулся, качнул головой. Он знал эту песнь не хуже Альма. Сколько раз она процитирована в Кодексе Стража? Не меньше десятка точно. Ведь уложения того кодекса опираются на веления Отца-Солнце. За прошедшие со времён того Совета Богов столетия кодекс изменился. Многое изменилось. Великая Империя, истощённая катаклизмами, лопнула как перезрелый гранат и зёрна провинций проросли регнумами... Альм, закончив песнь, перевёл дыхание, с улыбкой принял благодарность слушателей. Фавония же негромко произнесла, склоняясь к уху шена: —Знаешь, Альм, это очень печальная история. И уроки её жестоки. За что наказали Ткача очевидно, он сам заслужил свои беды. Но за что это матери Витанте? В миг она потеряла и возлюбленного мужа и дитя, а эта песнь не обращает на то внимания., черня и славя иных. Лонгерн это описывал иначе, как трагедию. —Это... Было трагедией, Фавония. — Погасил улыбку шен. — Теперь это легенда. —Спускайтесь, — окликнул их Марк. — Время выдвигаться в путь.