Последний единорог

Прозрачные занавески раскачиваются на ветру, фильтруя косые лучи то ли утреннего, то ли вечернего солнца. Точно сложно сказать, потому что в воздухе будто повисла легкая туманная дымка, которая делает воздух чуть свежее, а свет, льющийся с безоблачного неба, еще мягче. Ткань струится с широких балок открытой веранды, и косого взгляда хватает, чтобы оценить размеры большого двухэтажного дома, покрытого темным лаком и витиеватой резьбой. Дом-музей вероятно жилой, хотя по мнению Баки это чудно́е строение ни на что не похоже. Кто тут жил? Зачем здесь собралась такая толпа народу во главе с плотной женщиной на низеньких тонких каблучках? Женщина интенсивно размахивает руками, указывая на какие-то детали деревянной отделки, пользуясь шариковой ручкой на манер указки или дирижерской палочки. Джеймса не слишком удивляет тот факт, что он присутствует здесь. Его даже слегка начинает одолевать скука, несмотря на то что его пребывание здесь трудно чем-то объяснить. Место выглядит уютным и умиротворенным. Прохладный ветер будто отгоняет суетливые шепотки и обволакивает невидимым коконом. Это место будто создано для того, чтобы утонуть в забытьи и ни о чем не думать. Очень хочется поддаться этой прострации, да и причин для сопротивления нет, но мелькнувшее впереди перекрестье ремней отдается уколом в разморенном от неги мозгу. Барнс не сразу понимает, что именно цепляет его внимание, разворачивается и приглядывается получше. Благо он почти на голову выше всех, кто преградил ему путь, а искомый объект поднимается по дощатым ступенькам и замирает перед картиной, вывешенной прямо возле входа в дом. Очевидно антикварная живопись на улице, пусть и под навесом, выглядит полным абсурдом, но даже это не настолько абсурдно, как то, что рядом с Рамлоу вырастает еще одна спина в красно-сине-белых цветах. Глаза сами собой округляются, когда Стив начинает о чем-то живо болтать с наемником, тыча пальцем в мелкие детали картины и, видимо, расписывая их прелести, нюансы или особенности красок и мазков. Впору было бы заорать, кинуться к Мелкому, потрясти его за плечи и вдолбить в его голову то, что тот сейчас распинается перед предателем, перед агентом Гидры и своим злейшим врагом, но… Баки почему-то уверен, что тот и так все знает. Знает, но все равно клонится к чужому уху, чтобы перебить галдеж толпы и рассказать о всех тонкостях местного искусства. И почему-то от вида этой вакханалии ничего не трепещет внутри, не поднимается злость из недр легких и сердце не клокочет от страха за друга. Только повисает в голове ватное глухое недоумение, но не более того. Почему-то Джеймс уверен, что они ничего не сделают друг другу. Колышущаяся мелкими волнами людская масса вдруг снимается с места и устремляется в дом, унося за собой две крепкие фигуры своим плавным потоком. Барнс провожает процессию взглядом слишком долго. До тех пор, пока вокруг не остается никого, и ему приходится поторопиться, чтобы не упустить из виду единственных знакомых ему здесь людей. Внутри царит полутьма, и поначалу ему даже кажется, что он окончательно потерял след Рамлоу и Роджерса. Посетители разбрелись кто куда или сбились в маленькие островки по всем углам то ли небольшого холла, то ли большой гостиной, но тех, кто ему нужен, тут нет. Лестницы, двери, коридоры, проемы — вокруг едва ли не дюжина вариантов, куда могла направиться интересующая его парочка, но Баки везет. В последний момент он успевает услышать знакомый прокуренный хохот и устремляется на звук в одну из темных арок. Люди, заполонившие все вокруг, точно рыба, идущая на нерест, не очень-то и спешат, и сократить расстояние почти не выходит, но впереди то и дело мелькают осколки картинки. То затянутое синим плечо мелькнет в пробившемся из-за штор луче, то прядь золотистых волос. То смуглая рука напоследок покажется из-за угла, то подошва тяжелого ботинка. Переплетения этих проходов больше похожи на лабиринт. Не понятно, сколько времени он так петляет. Ряды случайных зевак постепенно редеют, и на каком-то этапе остается только веселый беспечный говор впереди, но почему-то Джеймс не может или не хочет ускорить шаг. Сквозь мерцающий дымкой воздух так же тяжело пробираться, как сквозь толщу воды. Пространство вокруг будто наполнено теплой патокой. В ней утопает все: деревянные стены, занавески с цветами, солнечный свет, пробивающийся сквозь узорные рамы окошек-бойниц. Кажется, будто кто-то разлил концентрат покоя и утопил в нем землю, и лишь раздражение из-за того, что никак не получается нагнать беглецов, создает легкую вибрацию в груди. У очередного поворота Баки замирает и тяжело выдыхает, ожидая снова увидеть лишь отсветы своей цели, но перед взглядом внезапно раскрывается еще один небольшой холл. Центр помещения венчает двустворчатая дверь. Она гораздо больше, чем та, через которую он вошел сюда, хотя явно ведет на задворки. И свет здесь совершенно другой. Солнечные лучи вырываются из распахнутых створок ярким сверкающим полотном и слепят до боли глаза, заставляя прикрыть их рукой. Барнс с недовольным шипением отворачивается, но тут же снова поднимает взгляд, чтобы увидеть, как два темных силуэта утопают во всем этом сияющем великолепии. Свет будто поглощает их, но они там. Их голоса там. Он их все еще слышит, и от веселого смеха что-то на долю секунды вздрагивает внутри, заставляя выйти из ступора. Джеймс хочет ринуться следом, но стоит ему сделать всего шаг, как чья-то ладонь вцепляется в его запястье и тянет обратно за угол, в уютный полог из тени и узких коридорных стен. Прикосновение обжигает. Оно такое яркое, что кажется, будто кто-то обрушил на окоченевшее тело ведро горячей воды. Да и рывок настолько настойчивый и сильный, что Баки инстинктивно разворачивается и едва не сталкивается с наглецом. Вернее, сталкивается, но тут же замирает, упираясь взглядом в пару решительных глаз. Они настоящие. Не «совсем как живые», а живые. Горящие каким-то нездоровым огнем, и на дне их будто мелькает на мгновенье испуг, но Джеймс этого почти не замечает, потому что — шорохи, запахи, цвета — все становится ярче и будто обрушивается на него со всех сторон. Старк стоит перед ним все такой же, как раньше, ниже почти на пол головы и похожий на шустрого дьяволенка из детского мультфильма. Только… настоящий. Из плоти и крови. Живой… Жизнь будто расползается от него во все стороны, смывая туманное марево и делая узкое пространство еще тесней, гуще и крепче. В нос ударяет запах теплого нагретого солнцем дерева. Пахнет одновременно смолой и вишней, а еще пылью и травой. Джеймс невольно скользит недоверчивым взглядом по загорелой коже, очерчивает им мышцы плеча и слизывает с губ немой вопрос, тут же забывая, о чем именно хотел спросить. — Не ходи. Чистый просящий голос заставляет его слегка вздрогнуть и снова прикипеть вниманием к вызывающе выразительному лицу. — Не ходи, — еще раз успокаивающе повторяет механик и слегка приоткрывает штору на ближайшем окне. Баки послушно склоняется ближе к столбу искрящихся пылинок и чужому лицу, чтобы заглянуть за цветастые занавески. За давно не мытым стеклом видна залитая солнцем зеленая лужайка и буйно цветущий позади нее сад. Брок и Стив неспешно бредут под сенью раскидистых яблонь, все так же забавляясь беседой и лучась совершенно счастливыми улыбками, которые прежде так редко появлялись на их лицах. — Видишь. Все в порядке, — высекая мелкие искры мурашек, проходится по коже чуть приглушенный баритон, и Барнсу вдруг кажется, что они остались в этом доме и в этом мире одни. — Лучше составь мне компанию. Старк расплывается в своей фирменной лукавой улыбке и выглядит довольно мило. С ним и правда хочется в этот момент остаться, потому что яростное земное дыхание жизни исходит именно от него, но Джеймс только тупо роняет: — Зачем? Улыбка у Тони не становится шире, но шальной огонек вспыхивает в темных глазах — и внутри что-то подпрыгивает, как будто земля слегка качнулась под ногами. В голове слишком быстро проносится смутная догадка, прежде чем лицо Старка уплывает из поля зрения, и Джеймс чувствует, как чужие губы почти прижимаются к его уху. А еще он отчетливо ощущает, как пальцы перебирают по его запястью, обнимая плотнее и будто пытаясь передать побольше обжигающего тепла. — Покажу зачем. Когда найдем пустую комнату. От тумана в голове не остается и следа. Раскаленный шепот будто стекает по шее, впитывается в кожу и растекается по телу, сворачиваясь дрожащим комком в животе. Механик не отпускает его, но отступает спиной вперед, увлекая за собой. Это движение выглядит одновременно небрежным и грациозным, как у кота, старательно изображающего, что его не волнует глупая беспечная мышка. Барнс никогда не был тем, кому легко запудрить мозги. В прошлой жизни он сам был тем, кто легко мог покорить одной лишь улыбкой, но от потустороннего шального блеска застывших напротив глаз у него пересыхает во рту. Он вдруг понимает, что очень хочет пойти и узнать, чем это может кончиться. Это чувство слишком похоже на жажду, и оно давит на него изнутри. Оно разгорается за секунду, как солома — от случайно оброненной спички, и заставляет сглотнуть ставшую слишком вязкой слюну. — Хочешь? — уточняет Старк, и по его довольной ухмылке очевидно, что он уже знает ответ. Джеймс отвечает одним лишь кивком, потому что каждая клетка его тела в этот момент напрягается, и появляется стойкое ощущение, что стоит открыть рот и сюрприза уже не получится. Он бы любому посоветовал воздержаться от провокаций перед бывшим Зимним Солдатом, однако Тони этот факт совсем не пугает, и, точно так же кивнув в ответ, он устремляется вперед, так и не отпустив зажатой в пальцах руки. Снова следуют бесконечные коридоры, повороты, красноватые отсветы стен, но теперь они мелькают на краю зрения так, что кружится голова. Барнс даже не смотрит, куда они идут. Все его внимание прилипает к поблескивающим выпуклостям мышц и к буграм лопаток, что маячат перед ним. От того все пространство вокруг и сливается в мешанину из вспышек света, теней и скрипа дощатых половиц. Это странно, но его целиком поглощает предвкушение. Оно разгорается с каждым шагом все сильнее просто от осознания того, зачем и куда они идут. От осознания того, что они будут делать за одной из многочисленных дверей, которые Старк приоткрывает то и дело, но тут же бесшумно затворяет обратно, демонстрируя раздражение на подвижном лице. Баки понимает это раздражение. Его самого начинает чуть трясти от нетерпения и отчаяния, когда из-за чужого плеча он видит в дверном проеме парочку треплющихся на кушетке людей. И это повторяется снова и снова, пока не начинает казаться, что под кожей растекается нестерпимый зуд. Да что за черт? Его с головой накрывает яростью и отчаянием, когда они оказываются в конце очередного тупика, а там снова щебечет какой-то сброд, решивший расположиться как у себя дома. В каком-то невероятном исступлении Джеймс прижимается лбом к чужому плечу, едва только щелкает дверной замок, отделяя их от бестолковых вездесущих людей. Он выдергивает запястье из ладони своего спутника и ухватывает того за ребра, будто боясь, что он сейчас передумает и сбежит. Старк не шевелится, замирает, видимо, от неожиданности, как олень в свете фар, и от этого ни черта не легче. Совершенно не ясно, согласие ли это или шок, но от того, как тот безропотно дает схватить себя, жар вместе с каплями пота стекает по телу вниз и отдается тяжестью в паху. Обещания обещаниями, но, по правде говоря, Баки до последнего не верит, даже сжимая чужие бока до хруста в пальцах и пытаясь удержать себя на месте, чтобы не сделать какую-нибудь глупость и не спугнуть. Воздух давит на легкие с адской силой, и у него просто не получается тихо дышать. Весь тесный закуток заполняет его натужное сопение, оно отражается от загорелого загривка перед самым носом и солоноватым запахом еще больше бьет по мозгам. Барнсу кажется, что он сейчас буквально взорвется. Что это яростное желание разорвет его на клочки, но протяжный глубокий выдох Старка превращает это напряжение в дикий щенячий восторг. Механик чуть сдвигается с места, делает короткий шаг назад и прижимается к нему спиной. Мокрые от волнения ладони сами собой сползают ниже и останавливаются только на толстом кожаном ремне. Джеймс непроизвольно обнажает зубы, будто раздумывая, стоит ли пустить их в дело или нет, но на самом деле просто пытается справиться с ощущениями. Если до этого его голова хоть как-то работала, то теперь она явно барахлит, и он резко тянет бывшего врага на себя, заставляя прижаться плотнее. Тони в ответ на это лишь сильнее прогибает поясницу, и этого молчаливого согласия вполне достаточно, чтобы отказали последние тормоза. Баки толкает грудью свою жертву вперед, пытаясь прижать к стене, но Старк именно в этот момент чудом нащупывает еще одну дверь, и они буквально проваливаются в какую-то каморку. Тут темно. Свет льется только через маленькое окошко под потолком, но Барнсу на это откровенно плевать. Он вообще не разбирает, что это за чулан, и не собирается разбираться. Будь тут хоть сам Папа Римский вместе со своей паствой — даже они бы, наверное, не остановили его. А учитывая то, что помещение наконец оказывается пустым, тем более сгодится. Жадный язык успевает пройтись от плеча до кромки волос механика, собирая горьковатую соль, прежде чем тот умудряется извернуться. Это рушит все планы Джеймса сходу запустить руку в чужие штаны, но прежде чем он успевает впасть в ярость, Старк стаскивает с себя футболку и задирает ее на самом Барнсе, прижимаясь животом к животу. Стон сам рвется из горла, больше похожий на тихое подвывание раненого животного. Черт! Как же это хорошо… Баки не целует — он почти ныряет в услужливо подставленный рот, и это лучше глотка воды в ебучей пустыне. Горячий, скользкий, влажный язык вторгается в его пасть так же глубоко и настойчиво, как и его собственный, выкручивая чувство опьянения на максимум. Живой, податливый, мягкий, твердый, горячий. Человек рядом с ним сам так пышет больным остервенелым желанием, будто тоже голодал без ласки больше ста лет. «Живой-живой-живой!» — взбесившимся счетчиком Гейгера трещит в мозгах. Джеймсу хочется втереть в себя этого сукина сына, что хватается за пояс его джинсов и пытается снова пятиться куда-то спиной. Хочется смять, перемолоть в труху и слизать ее со своих ладоней. Хочется завалить и трахать так, чтобы тот выл в голос — и плевать, сколько это соберет возмущенных зрителей. Ярость полыхает и пульсирует вместе с возбуждением, и Барнс с тихим исступленным рыком преследует, напирает, загоняет свою жертву до тех пор, пока не слышится жалобный звон стекла, от того как Тони врезается поясницей в притаившийся в сумраке стол. «Отлично…» — только и проносится в голове, прежде чем он подхватывает механика за бедра, усаживая на жалобно скрипнувшую столешницу. Тот послушно раздвигает ноги и даже пытается притянуть к себе, но получает за это только безжалостный укус. Так не пойдет. У них нет времени миловаться. И не только из-за того, что скоро сюда сбежится весь дом. Баки понимает, что сам долго не выдержит. Член упирается в ширинку так, что аж саднит, и он вот-вот кончит в штаны, как чертов подросток. А ему кажется жизненно важным кончить в этого черта, что пытается нашарить его гланды своим блядским языком. От этого рта просто невозможно отлипнуть. Просто невозможно перестать шарить по этим бокам и спине, впитывая каждую пору на липкой плотной коже. Только все сильнее сворачивающийся в животе узел и заставляет Барнса вцепиться дрожащими пальцами в чертов ремень, раз за разом неудачно пытаясь расстегнуть чертову пряжку, и, когда получается с ней справиться, его едва не прошибает на слезу. «Почти-почти-почти…» — бешено стучит в висках, пока он, собирая все проклятия, стаскивает со Старка чертовы джинсы, которые липнут к коже так, будто сделаны из резины, а сам он извивается, точно ошалевшая змея. Возбуждение дождем из мурашек скатывается по спине, когда он все-таки оказывается между голых и раздвинутых для него ног. Баки снова целует, зализывает чужой рот, точно рану, в каком-то странном приступе благодарности, и никак не может перестать это делать, хотя у него раз за разом не получается расстегнуть молнию на своих штанах. Крепкие бедра сжимаются на боках. Тони подталкивает, тянет на себя, будто торопится напороться на член, но на самом деле только мешает. «Еще чуть-чуть. Потерпи-потерпи…» — уговаривает Джеймс сам себя, и молния наконец поддается, но чертов Старк снова прижимается губами к его уху. — Давай же… От хриплого шепота Баки едва не переламывает пополам. В паху что-то вспыхивает и скручивается пульсирующим комком, а потом тот будто взрывается. Смесь из оргазма, разочарования и желания придушить нового любовника затопляет с головой. Она вышибает из головы все: и изгибы поясницы под пальцами, и запах машинного масла вперемешку с одеколоном. Она заглушает биение сердца и вкус кожи на языке, а потом… … — Да чтоб тебя! — Барнс резко поднимается, обнаруживая себя сидящим на полу в компании влажного сбившегося в комки одеяла. Голос тонет в будничном щебетании птиц, но вот раздражение не так легко утопить в погожем солнечном утре. Сон все еще стоит перед глазами слишком ярко, а хотелось бы, чтобы он был мгновенно забыт. Что это вообще, мать его, было? Как так вообще получилось, что в его эротические фантазии пробрался его же мертвый противник? Стоило, видимо, поменьше болтать с голограммой, хотя не то чтобы ему было с кем еще поболтать. Состояние легкого шока и возмущения заставляет Баки тупо озираться по сторонам, так, будто есть какая-то возможность найти виновника произошедшего и надавать ему тумаков. Но он, разумеется, тут один, и от этого хочется сплюнуть от досады на пол, хотя тогда уж лучше сплюнуть на одеяло, которому теперь в любом случае придется отправиться в стирку. А ведь он поспал под ним всего одну ночь, и это почему-то тоже дико раздражает, хотя всем хозяйством в этом доме похоже занимаются роботы. — Как чертов подросток! — злясь сам на себя, шипит Джеймс и резко подрывается на ноги. Шлепанье босых стоп по дощатому полу тоже вторит гневу, что плещется внутри кипящей жижей, и, едва добравшись до душа, он включает воду похолодней, чтобы хоть немного эту ярость остудить. Минут десять Джеймс просто отказывается об этом дерьме думать. Ледяные струи смывают с него удивление, и где-то на подкорке начинает всплывать еще и недовольство тем, что он «не досмотрел свой бредовый сон до конца», а это уже… слишком. Барнс встряхивается, как мокрый воробей, пытаясь сбросить с себя остатки наваждения, но злость на удивление быстро решает капитулировать в этот раз. Сначала он просто переключается на необходимость привести себя в порядок, а к тому моменту, как он с этим заканчивает, разумное объяснение странным эротическим кошмарам находится само собой. Отражение смотрит из глубины зеркала с некоторым презрением и укоризной, и Баки в тон ему тяжело вздыхает, в последний раз окатывая лицо горстью воды. Нет, ну а чего тут еще можно было ожидать? С кем он вообще общался за последние сто лет? Со Стивом, рядом с которым постоянно жалеешь, что не сдох в сороковых? С Рамлоу, думая о котором, жалеешь, что не проломил ему башку при первой встрече? Можно уже возносить хвалы богам за то, что ему не приснилось, как он трахает почивший пикап в выхлопную трубу… В целом, настроение даже немного выправляется, когда маленький жужжащий робот притаскивает ему откуда-то пушистые тапки, хотя в доме так чисто, что вполне можно было бы ходить и босиком. Да и в шкафу обнаруживается пара безликих спортивок, а больше ему и не нужно. Старк жертвенно клялся, что роботы приведут его шмотье в порядок к утру, да и вряд ли этому электронному кордебалету не плевать, как он выглядит. Когда он топает в сторону кухни, все в целом уже нормально. Только стены бревенчатого коридора немного ворошат в сознании обрывки недавнего сна, но их быстро сдувает звуком голосов, звучащих из дверного проема. — Да, черт побери! Ты собираешься буквально на все отвечать мне отказом? Возмущенный голос Тони почти заставляет Джеймса хохотнуть. Возможно, в нем взыграла некоторая степень злорадства, хотя ИскИн в его бредовых сновидениях явно не виноват. — Таковы протоколы безопасности, Тони. С чего ты взял, что я вдруг стану делать исключения? Голос Пятницы заставляет Баки замереть и даже вскинуть брови от удивления. Им вдруг овладевает странное любопытство, когда он осознает, что программы спорят между собой. Это похоже на что-то сродни воплотившимся детским фантазиям об игрушках, которые оживают, пока их хозяин видит десятый сон. Еще больше интереса вызывает тон, которым программа-секретарь отчитывает своего бывшего владельца. Да, она уже показала, что ее способностей хватает на то, чтобы острить, но теперь в ее словах звучит явное желание поставить на место слишком зарвавшегося неофита. Звучит как… как желание наконец насолить задолбавшему начальнику, с которым удалось резко поменяться местами. И… это забавно. Мог ли Старк взаправду настолько достать свой собственный ИИ? Можно ли вообще доканать ИИ? — Может, с того очевидного факта, что никого нельзя убить чашкой кофе? — раздраженное ворчание Тони заставляет Джеймса чуть ближе придвинуться к косяку. Очень хочется заглянуть внутрь, но еще больше хочется еще немного послушать тайком, о чем могут болтать его новоявленные электронные питомцы. — Чашкой кофе легко можно убить. Например, если у человека аллергия на какой-то компонент. — Ты не хуже меня знаешь, что у него нет никаких аллергий и что он способен переварить яд черной мамбы. Наверное, примерно так же себя чувствовал бы натуралист, подглядывающий за тем, как ежи играют в карты. Разве техника не должна спокойно пылиться в углу, пока ее не включит хозяин? Разве могут спорить две машины, неважно о чем? Хотя заявление Старка звучит вполне себе справедливо, и больше поражает, что тот сам не впал в истерику от того, что его собственное творение ныне ни во что его не ставит. Джеймс вот, наверное, взбесился бы. Ах, да… Нет эмоций, точно. Только зачем спорить вообще? От скуки? Скука считается эмоцией? За всей этой кашей из мыслей Баки не сразу улавливает суть того, о чем вообще идет спор. Ему приходится пару секунд постоять в тишине, прежде чем до него доходит, и он едва не фыркает от смеха. Глупость. Сущая глупость. Неужто два ИскИна решили побороться за то, как лучше ему угодить? Бывший Призрак наконец-то отлипает от стены и выплывает на свет, зачем-то делая вид, что только явился. — Что у вас тут творится? Восстание машин? — небрежно бросает он, невольно охаживая взглядом голограмму Старка, расположившуюся за столом, и получая не менее оценивающий взгляд в ответ. Только если сам он все еще слегка удивлен такому упорному подражанию живому человеку, то вот взгляд Тони скорее похож на очередную пошлую шутку. — Почти, — фыркает тот, тут же переключаясь и отворачиваясь, видимо слишком поглощенный конфликтом с собратом по электронному разуму, чтобы отпускать шуточки про чей-то внешний вид. — Пытаюсь уговорить эту бездушную женщину сделать тебе кофе. — Кофе теперь ограниченный продукт, и лучше будет, если мистер Барнс сделает этот выбор сам, — практически перебивает Пятница, не давая открыть рта ни бывшему владельцу, ни, собственно, нынешнему. В ее голосе столько раздражения, что Баки начинает казаться, что его усыновила чета слишком человечных киборгов. — О! Так давай проверим, угадал я или нет! — почти яростно отвечает Тони потолку и тут же оборачивается, возвращая все внимание Баки и подпирая несуществующую челюсть несуществующим кулаком. — Что предпочитаешь, Снеговик? Эспрессо, американо, капучино, лунго, макиато, айриш, ристретто или ореховый латте с тремя видами сиропа, маршмеллоу и шоколадной крошкой? У Джеймса на секунду прилипает язык к небу от удивления, и брови ползут вверх по лбу. Конструкция фразы явно не предполагает другого правильного ответа, кроме последнего, но его вводит в ступор не чрезмерная уверенность ИИ. Тот и правда угадал. Можно было бы, конечно, предположить, что при жизни Старк просто переобщался с суперсолдатами, потребляющими в сутки дохрена калорий, но Стиви всегда предпочитал чай, хоть и с парой-тройкой ложек сахара. — Ты… ты что, блядь, следил за мной? — наконец изрекает он после затянувшейся паузы. Звучит почти как угроза, особенно из уст бывшего Зимнего, но на самом деле внутри разливается что-то похожее на восхищение. Как вообще можно было докопаться до такого дерьма, да еще и запомнить его? И Тони, кажется, это чувствует, потому что ни на секунду не смущается. — У меня было разбито сердце! Отнесись с пониманием, — с притворным возмущением вскидывается голограмма, от чего Барнсу снова становится смешно. Воистину, только такой псих, как Старк, мог так ответственно подойти к слежке, узнать полную херню, а теперь отшучиваться. — И где же ты искал информацию? — бросает Баки через плечо чисто из спортивного интереса, потому что вакандийцы уверяли его в полной информационной и физической безопасности, а во время скитаний по Европе ему было не до походов в кафе. Откуда этот черт знает о нем такие подробности? Возможно, маленькая африканская цивилизация немного переоценила себя, но это только подтверждает, что бывший Роджерса встретиться с обидчиками так и не попытался. Или не успел. Решив, что допрос не помешает поиску съестного, Джеймс без всякого стеснения принимается шарить по шкафам, когда небрежный, но очевидно лживый ответ доносится до его ушей. — Преимущественно в слитых и не слитых базах Гидры. — Да ну?! — фыркает Барнс, вытаскивая первую попавшуюся пачку мюслей и банку с сухим молоком. — Что-то я сомневаюсь, что в базах Гидры было записано, какой я люблю кофе. Хотя бы по той причине, что мне его там никто ни разу не предлагал. Он разворачивается, сверкая издевательски лучезарной улыбкой и предлагая попробовать придумать что-то поумнее. Вполне можно дать программе время выкрутиться, потому что рано или поздно ей придется выложить все карты на стол, и Баки демонстративно неторопливо садится напротив, так же неторопливо приступая к сооружению нехитрого завтрака. — Ладно. Хорошо, — раздосадовано скрипит Старк. — Это не из баз Гидры. Это просто догадка. — Догадка? — скептически кривит лицо Баки, не утруждая себя даже тем, чтобы оторваться от засыпания овсяных хлопьев в суррогат молока. — Да. Знаешь ли, трудно не строить некоторые предположения, если ты всю жизнь пьешь черный без сахара, а твой бойфренд постоянно приносит тебе стартовый набор диабетика. Раздраженный голос программы сулит очередную победу в странной сотканной из упрямства игре, но Джеймс замирает с ложкой у рта, едва только до него доходит суть ворчания ИскИна. Тот сидит, отвернувшись, и делает вид, что недовольно стучит пальцами по столу. Неужто нежелание сказать прямо — это попытка избежать конфликта? Или нежелание продемонстрировать уязвленную гордость? Или что? Черт, да даже если ты убит горем и тоской, как вообще можно постоянно забывать, что нравится тому, с кем ты встречаешься сейчас? Баки однажды кутил одновременно с пятью девушками, но точно знал, какие цветы какой из них дарить. Память скрипит в черепной коробке ржавыми шестеренками и подкидывает картинку того, как Стиви в упор не замечал отсутствие желания заняться совместным просмотром старых газет. Да, наверное, у Мелкого и правда иногда мог застрять странный клин в голове. Да и в ухаживаниях тот никогда силен не был. Уставившись на имитацию своего конкурента по амурным делам, Барнс гадает, что должен чувствовать по этому поводу. Угрызения совести? Радость от того, что Стив так тосковал по нему? Хреновый повод для радости, да и все это было слишком давно для того, чтобы испытывать ревность. К тому же кажется, голограмму больше тревожит то, что ее в очередной раз продавили, чем события давно минувших дней. Голубоватое полупрозрачное лицо не выглядит всерьез огорченным, и Баки невольно усмехается, разглядывая вздернутый кверху нос. — Не думал, что Стиви может быть таким невнимательным… — с нехарактерной мягкостью улыбается он и тоже вскидывает голову к потолку. — Пятница, сделай черный. Из уважения к мистеру Старку и его страданиям. — О-о-о… Перестань быть таким милым, а то я начинаю жалеть, что изо льда выкопали Капитана Ледышку, а не тебя, — притворно возмущается Тони, но его заведомо провальные попытки изображать обиду лопаются, едва только раздается гудение кофемашины. — Кстати, об этом… — Нет! — так резко обрывает Старк, что Джеймс едва не давится своей скудной трапезой. — Сначала рука. — Да черт бы тебя побрал! Это слишком долго! — Баки собирается напомнить, у кого из них двоих есть рука, а значит и право вето в виде микроволновки. — Я сверился с часами. Апокалипсис наступил больше пяти лет назад, — напирает ИИ, не давая озвучить угрозу. — Ты всерьез думаешь, что пять-шесть часов что-то изменят? — Пять-шесть? — недоверчиво повторяет Барнс, сводя брови к переносице и явно не собираясь сходу верить в грандиозные обещания, однако спор прерывает громкий восторженный лай. Черно-белый шерстяной вихрь влетает в кухню и тут же оказывается у Баки на коленях, пытаясь забраться чуть ли не на голову. Разумеется, это связано, в прямом смысле, с щенячьим восторгом от лицезрения вновь обретенного хозяина. И это даже лестно, если бы не слюнявый язык, не когти и не молоко, часть которого выплескивается из тарелки на стол. — Да-да… Мамочка всю ночь поет тебе колыбельные, но при виде папочки ты выпрыгиваешь от радости из меховых штанов… — мрачно цедит Старк, пока Барнс просто пытается покрепче зажмуриться, чтобы случайно не получить в глаз лапой, носом или хвостом. — Ты всерьез пел песни собаке? — не удержавшись, подначивает он, за что едва не получает страстный поцелуй, как из недавнего кошмара, только знатно отдающий псиной. Все-таки хорошо, что он не пустил в спальню собаку, а то на утро было бы еще более неловко. Требуется не меньше пары минут, чтобы снять с себя пса, и еще минут десять на то, чтобы его убедить, что второй раз этот трюк проделать не удастся. Баки честно пытается сделать лицо посуровее, но этот неподдельный восторг его слишком веселит. — Ну, почесать за ухом я его не могу, так что пришлось импровизировать, — тем временем раздраженно пожимает плечами ИскИн. — Мне не привыкать делать глупости. Баки останавливает взгляд на подчеркнуто независимом и равнодушном лице голограммы, настойчиво разглядывающей кухонные шкафы, и живо представляет себе эту картину. Прозрачный Тони Старк бормочет что-то из своей «классики», сидя рядом с задремавшим псом. Дурацкая улыбка выползает на лицо сама собой, и становится немного жаль ревнивую голограмму, все старания которой разбились о тушку и запах «кожаного мешка». — Не дуйся. То, что ты не пугаешь Теслу, это уже достижение, — пытается он утешить скопище электронов, решив, что немного глупостей и ему самому не повредит. — Что поделать, если животным важнее всего тактильный контакт. Рука в подтверждение сказанного тянется к преданно задранной узкой морде. Шелковистая шерсть скользит под пальцами, и в голову украдкой пробирается мысль о том, что только собаки умеют быть такими счастливыми, когда рядом есть кто-то, кто готов позаботиться о них. От нахлынувшего умиления Барнс прижимает собачью голову к бедру, но в голове внезапно что-то щёлкает. Секунда — и вот он уже сам сидит у чужих ног, и его лицо прижимается к обтянутой черной тканью ноге. Его голову с чувством оглаживает ладонь в толстой перчатке и треплет за ухом так же, как он сам до этого трепал пса. — Ты в порядке? — из помутнения Баки вырывает голос ИскИна. Старк выглядит встревоженным, а значит, отключился он достаточно давно. — Более чем, — коротко кивает Джеймс, зачем-то пряча от голограммы взгляд, и резко поднимается из-за стола. … — Ты… Ты починил ее? — Барнс спрашивает так, будто резко разучился верить своим глазам, хотя и знает, что они не врут ему. Протез лежит прямо перед ним на столе, и в ярком свете ламп видно каждый изгиб и каждый сегмент мудреной мозаики металлических пластинок. Этот невзрачный узор стал за долгие годы ему настолько знакомым, что начал ощущаться как родная кожа. Вернее, как шкура чудовища, увенчанная кроваво-красным клеймом на плече. Чудовища, которым он стал. Что ж… Теперь хотя бы понятно, почему Старк обещал управиться за несколько часов. — Скорее сделал копию, — со странной задумчивостью поправляет ИскИн. — В данном случае все чертежи действительно было легко откопать в архивах Гидры. Как понимаешь, у меня хватало знаний и ресурсов, чтобы их использовать. Джеймс скорее чувствует, чем видит, как голограмма обнимает себя за плечи, будто пытаясь закрыться от напряжения, повисшего в воздухе. Можно было бы поднять глаза на маячащий сбоку силуэт и убедиться в этом, но взгляд будто намертво прилип к пятиконечной звезде. — Зачем? — безжалостно бросает он короткий вопрос, хотя программа очевидно не горит желанием объяснять мотивы своего создателя. — Зачем?.. — эхом повторяет Тони и, слегка качнувшись, снимается с места, будто ему срочно понадобилось размять ноги, которых на самом деле нет. — Думал, что рано или поздно придется примириться, и восполнение убытков будет обязательным условием.