Последний единорог

      Барнс отмокал в ванной, разглядывая изгибистую корягу на полке, ряд глянцевых пузатых банок, и гладил не менее глянцевый бок бутылки с пивом. Он не ожидал обнаружить в этом доме целую гробницу с залежами еды и бухла, но и сильно не удивился запасливости одного из самых богатых параноиков мира. И это было очень кстати, потому что после такого забега хотелось принять горизонтальное положение и смотреть в стену, пока мозг не отключится.       ИскИн сделал вид, что они никуда не торопятся, едва пришел в себя, а у Баки не было сил спорить. У него даже не было сил переживать из-за риска словить очередной триггер. Впрочем, кажущийся снаружи обжитым дом, оказался стерильным, как сетевая гостиница, и это тоже было очень кстати. Чисто, безлико, ни одной личной вещи, которые обычно заставляли мозги Джеймса сбоить. Прямо-таки, ожившая картинка из журнала, где любая неряшливость строго подогнана под композицию.       Баки более чем устраивало. Хотя сразу же ему вспомнились жалобы Стива на холод и стеклянность Старковской башни. Мелкий рассказывал о том, как неуютно ему было там и насколько лучше ему среди пестрых тряпок и соломенных бунгало в Ваканде. Вот только… Только среди знойных африканских саванн Роджерс почему-то никогда не задерживался надолго. Постоянно уезжал на операции, сути и цели которых Джеймс не понимал. Зато он хорошо понимал, что Капитан САМ себе эти операции назначает.       Неприятный застарелый шип глупой обиды будто прорывается наружу, и Барнс запускает крышечкой от бутылки в облицованную камнем стену. От звона будто становится легче, хотя обида никуда не пропадает. Обида на то, что они так мало времени провели вместе, прежде чем все окончательно пошло по пизде. Впрочем не он ли сам добровольно лег в криокамеру?       Баки поднимает глаза к потолку, и от внезапного осознания у него ноют зубы. Он сделал это, потому что чувствовал себя ненужным калекой. Устал ждать своего друга, как Пенелопа Одиссея. Может, конечно, это была не главная причина, но она тоже сыграла свою роль.       Как и когда случилось так, что он начал вести себя, как тупая истеричная девка?        Барнс несколько секунд раздумывает, не притопиться ли ему слегка в теплой воде, чтобы перестать тонуть в жалости к себе, но его отвлекает стук в дверь.       — Можно? — раздается снаружи скрипучий голос Старка, и Джеймс, даже не обдумав, кидает свое «да». Все-таки он не настолько поехал мозгами, чтобы тушеваться перед говорящей картинкой, да и ГИДРА хорошенько вытравила из него остатки стыдливости, коих и так было не много.       Голограмма проявляется, как сверхбыстрый полароидный снимок, и оказывается сразу сидящей на крышке унитаза, сразу с задумчивым лицом. ИскИн выглядит слишком потрепанным для того, у кого буквально полная батарейка, но подсевший мозг Баки цепляется за другое.       — Как ты это делаешь? — почти с претензией восклицает он, на что ИИ только недоуменно вскидывает брови.       — Что?        — Стук. Голос. Он как будто бы и правда доносился из-за двери, — Баки становится интересно, от чего он даже преодолевает лень и разворачивается к синеватому изображению буднично одетого мужчины, так же буднично восседающего на унитазе.        — Ах, это… — ИскИн лениво тянется, видимо нарочно издавая очень правдоподобный хруст костей. — По сути я сгусток нано-частиц, которые могут становиться плотнее, генерировать небольшой заряд и создавать вибрацию. Отсюда и звук. А в реакторе спрятана сама программа и то, что ее обслуживает. Все-таки я слишком крут, чтобы запрятать свои мозги в тамагочи с динамиком.       Джеймс, как завороженный, смотрит на движение иллюзорных мышц, на то, как реалистично вздуваются вены на голубоватых запястьях, и ловит себя том же ощущении, что испытал при виде парящего в воздухе красного корвета. Потрясающе. Наверное, это и правда чудо техники, но внезапное воспоминание и о надоедливой пищалке, вспыхивает так ярко, что Барнс выкидывает руку с зажатым в ней пивом вперед, забыв, о чем думал до этого.       — Точно! Вот как называлась эта херня! — радостно выкрикивает он, но тут же тушуется под недоуменно вытаращенными глазами ИИ, тут же стараясь состроить максимально невозмутимую физиономию. — Просто никак не мог вспомнить… Видел эту штуку то ли в 80-х, то ли в 90-х…       — Аааа… — неуверенно тянет Искин и тоже изображает на лице что-то сложное и нелепое, но отчего-то подтрунивать не спешит, и от этого становится еще более неловко.       Какое-то время Барнс тупо разглядывает блики на воде, вьющиеся у его коленей, как стайка рыбешек, пока не вспоминает, насколько тупо стесняться того, кого на самом деле нет.       «Ты бы еще испугался того, что зубная фея увидит как у тебя во сне слюна изо рта капает», — недовольно фыркает он про себя, но зато тут же расслабляется, вытягиваясь и опускаясь в воду почти полностью.       — Господи… Вот бы было забавно, если бы тут оказался настоящий ты… — Баки усмехается, прикладываясь к стремительно пустеющей бутылке. — Наверное, поджарил бы, не дав даже полотенцем прикрыться, а потом искал бы собачий приют, готовый принять в дар двести фунтов вареного мяса.       Джеймс говорит это просто так, совершенно не ожидая ответа. Он скорее просто озвучивает мысли вслух, но слишком поздно вспоминает, что сидящее рядом чудо техники не может не ответить на прямой вопрос.       — Скорее предложил бы нажраться в хлам и потрахаться, — бездумно выдыхает голограмма, растирая ладонями лицо так, будто тоже слишком устала чтобы что-то соображать.       Теперь уже глаза Баки лезут на лоб от такого заявления, и молчит он, наверное, слишком долго, потому что ИскИн сам замечает его удивление и беспечно усмехается.       — Ничего личного, Белоснежка. Просто привычный способ сбежать от проблем, — без тени смущения отмахивается цифровой Старк. — Не пойми неправильно. Будь такая возможность, я бы склеил парочку топ-моделей, но сомневаюсь, что шансы на это сейчас велики.       ИскИн широко улыбается своей же шутке, и Барнс невольно тоже хмыкает, пытаясь зачем-то спрятать смешок в горлышке бутылки.       — А ты и правда берешь высоко… — с притворной язвительностью скалится он. — Последний парень на земле должен достаться тебе?       — Ну не просто же так этот парень обладает телом Аполлона! — с не менее притворным возмущением заявляет ИИ. — Да, возможно изваяние немного пострадало при доставке, но я не настолько привередлив.       Баки на секунду жалеет, что уже успел распрощаться с крышкой от бутылки, и теперь ему нечем кинуть в полупрозрачного шутника, но ему вдруг и правда становится очень смешно. Щекочущий глотку ком трижды подскакивает к горлу, заставляя лицо чуть побагроветь, прежде чем Баки разражается дурацким смехом. Наверное это было бы довольно грубо, если бы тут сидел живой Старк. Наверное это было бы нелепо, учитывая, что шутка не такая уж и уморительная, но ему вдруг становится удивительно легко. Джеймс решает, что он заслужил это, и даже не пытается себя больше остановить, лишь прикладывая все еще холодный бок бутылки к лицу. На ум приходит мысль о том, что Стив ненавидел такой пошлый и черный юмор. Более того, Стив вероятно надавал бы по физиономии любому, кто рискнул бы насмехаться над увечьем его лучшего друга, но… но самому Баки это почему-то кажется невероятно смешным.       — Технически, у меня на целую одну руку больше, чем у тебя… — еще не восстановив толком дыхание, бросает он в ответ, но ИскИн будто только и ждет этого.        — Да… в наше время — это неоспоримое преимущество, — ИИ произносит это с абсолютно каменным лицом, но так живописно вскидывает брови, что его новый пользователь снова давится воздухом.       Тупые шутки. Тупые пошлые шутки, но эта бестолковая клоунада вдруг делает все каким-то неимоверно легким и простым. Барнс переводит взгляд на голограмму почти украдкой, разглядывает серьезные черты лица, и ему вдруг становится очень жаль, что все случилось именно ТАК.       Говард был веселым малым, и его сыну это наверняка передалось по наследству. Если бы не ГИДРА, не Танос, не Стив, не куча смертей и не время, то они, наверное, могли бы стать приятелями. Если бы не было так много «если бы».       Баки открывает рот еще не зная, что собирается сказать, но ИскИн опережает его.       — А ты?       — Что «я»? — удивленно вскидывает брови Джеймс.       — Чтобы ты сейчас сделал? Ну… если бы мог сделать все, что захотел? — программа выглядит и правда заинтересованной, но отчего-то Баки снова пренебрежительно хмыкает в ответ.       — Попробовал бы обдолбаться коксом, потому что даже текила меня не берет.       — Зачем?! — на равнодушный пассаж ИскИн вскидывается, как слишком тревожная мамаша, и это тоже веселит. — Та еще дрянь! Поверь моему горькому опыту, оно того не стоит. Ты просто не пробовал асгардский эль. Роджерс, знаешь ли, тоже бахвалился, а потом я впервые в жизни наблюдал за его душеизлиянием фаянсовому сосуду.       Упоминание Капитана почему-то в этот раз не режет Баки по ушам. Он даже невольно улыбается, представляя себе Мелкого, который впервые в жизни перебрал с алкоголем. Как все-таки жаль, что этот обряд «боевого крещения» он пропустил.       — Кстати, если наши поиски не увенчаются успехом, я мог бы послать сигнал о помощи в космос и… — сквозь туман фантазий подает голос ИИ, но Джеймс его тут же обрывает.       — Нет.       Посреди веселой болтовни собственное заявление кажется Барнсу чересчур резким, но есть вещи в которых он точно не намерен отступать, и рассусоливать не имеет смысла.       — Да, я понимаю, после Таноса это не выглядит хорошей идеей, — не сдается ИскИн, — но ведь есть нормальные расы, я точно знаю. Да и человек — это гипер-социальное животное, так что…       — Нет.       — Да почему нет?!       — Потому что я так сказал.       Не то чтобы настроение у Баки портится, но оно точно будет испорчено, если они продолжат этот разговор, а потому он предпочитает сразу показать свою непреклонность. Благо, живо мельтешащие руки ИскИна почти сразу обреченно падают на колени с характерным хлопком. Еще с минуту тот натужно сопит, будто переваривая отказ, но не решается дальше гадать о причинах такого упорства. Когда их взгляды снова встречаются, Джеймс демонстративно затыкает себе рот бутылкой, и программа на удивление легко подчиняется, а может просто отвлекается на раздающийся внизу звонкий лай.       — Ладно, я понял, — голограмма поднимается так, будто у нее затекли ее бесплотные ноги, и неуклюже шагает к двери. — У кого здесь есть хоть один противопоставленный большой палец, тот и босс.       Почему-то эта обреченная покорность судьбе снова забавляет Баки, и он милостиво клонится к борту ванной.       — Подожди, — примирительно выдыхает он, состроив самое невинное и самое печальное выражение лица, на которое только способен. — Ты все еще можешь помочь мне… Ну… раз уж у тебя есть вибрации и все дела…       Искреннее недоумение на лице ИскИна, видимо уже нацелившегося на серьезные разговор, выглядит настолько мило, что Баки приходится стиснуть зубы до боли в челюстях, чтобы не заржать.       — Ой, да пошел ты! — ИИ гневно всплескивает руками как раз в тот момент, когда смех заполняет пространство и отскакивает от каменных стен, как сотня маленьких мячей.       Баки если честно уже ожидает, что тот снова будет изображать обиду, но не тут-то было.       — Лучше уж я поиграю с другим твоим гиперактивным дружком, пока тот не довел робот-пылесос до инфаркта, — тычет в сторону двери голографическим пальцем Старк.       Казалось бы, какая разница, но почему-то Джеймс рад видеть ядовитую ухмылку, вместо поджатых губ, и это заставляет его буквально сиять от удовлетворения.       — Хорошо, но знай, я не одобряю твой выбор, — важно кивает он, делая вид, что потерял всякий интерес к собеседнику.       — Если это подкат, то не думаю, что он хоть на кого-то сработает, — не менее важно заявляет ИИ, вот только Баки уже решил, что одержит верх в этой странной игре во чтобы то ни стало.       — Ты просто не представляешь, на что способен голодный до ласки солдат, — нахально подмигивает он, но лицо голограммы как-то странно меняется.       — Оу… о-о-очень даже представляю, — Старк низко клонится вперед, стремясь продемонстрировать получше дикие пляски чертей в своих глазах, и до Барнса не сразу, но доходит.       — А ты тот ещё мудак… — с восхищением тянет он и даже приподнимается, чтобы выразить весь свой неуместный восторг. Еще бы, вряд ли в мире нашелся бы хоть кто-то, кто рискнул бы его уколоть тем, что когда-то трахался с его парнем.       Наверное ему стоило бы разозлиться, но, во-первых, Джеймс никогда не был настолько мелочным, чтобы ревновать к брошенному мертвецу, а во-вторых, кажется, он впервые нашел кого-то способного потягаться с ним в наглости.       — Ты даже не представляешь, насколько мудак, — тянет ИскИн, лучась довольством ярче, чем голубоватым светом. — У меня только три режима: сарказм, флирт и нудные лекции. Но комбинировать могу в любом порядке, так что выбирай.       Голограмма выпрямляется во весь свой рост и даже берется за ручку двери, но просачивается через нее, как привидение. Старк успевает утонуть почти наполовину в деревянном полотне, прежде чем Баки успевает кинуть ему вдогонку:       — А что это сейчас было?       — Что хочешь, босс. Я теперь повинуюсь воле кожаных мешков!

…

      Большая мохнатая бабочка уже более часа билась мясистой тушкой о торшер, издавая звуки, похожие на глухой треск поленьев. Ее крылья рассекали рыжеватый свет, а тень скакала по деревянным перекрытиям, только усиливая ассоциации с костром. Казалось, будто языки пламени вьются под потолком, вылизывая красноватые балки.       Джеймс пялился в этот потолок уже более часа. Сначала он зачем-то прокручивал и прокручивал в голове ничего не значащую болтовню с ИскИном, а потом долго и бессмысленно задавался вопросом «зачем?».       Почему-то в ватной голове застряли не недавние злоключения и даже не злоключения гораздо более ранние, а эта ерунда, которая очевидно не стоила никакого внимания. И самое ужасное, что эта ерунда заставила его улыбнуться пару раз.       Было что-то до безумия обидное в том, что место в его памяти заняла навороченная игрушка миллиардера, а не то, например, как они со Стивом сидели в детстве у костра.       Баки точно знал, что это в их жизни было. Точно знал, что это было у залива и что Мелкий страшно мерз и переживал, что они слишком поздно вернутся домой. Вот только на проверку все воспоминания той поры оказывались выцветшими, как старая фотокарточка, и безвкусными, как пенопластовое яблоко, которое он однажды случайно умудрился проверить на зуб.       Проблема была в том, что он знал, а не помнил по-настоящему. Знал, что происходило в его жизни до войны, но все это теперь казалось чужим сном.       Барнс пытался вспомнить, но звуки, запахи и разговоры приходили совсем другие и из других мест. Чаще всего из очередных горячих точек, которые наполняли его жизнь хоть какими-то красками за пределами ГИДРовских катакомб.       Шальной пьяный гогот группы огневой поддержки не оставлял ни малейшего шанса услышать шум волн, которые бились о берег около ста лет назад.       Это было слишком давно. Настолько давно, что тусклые воспоминания не приносили ничего, кроме разочарования и невыносимого чувства стыда. И этот стыд заставлял Баки извиваться ужом каждый раз, как Стив произносил очередное «а помнишь?..»       Он помнил, но горько-сладкого привкуса ностальгии ощутить не мог. Прошлая нормальная жизнь оставалась покрытой толстым слоем пепла.       Казалось бы, он провел несколько месяцев в Ваканде, и можно было попробовать начать все с чистого листа, но Джеймс все больше уходил в себя, а после и Капитан начал уходить все чаще и вполне буквально.       Именно этих попыток спрятаться поглубже в норе Джеймс и не мог себе простить. Утешало лишь то, что шанс найти Стива живым маячил где-то на горизонте. Нужно было его найти, а уж после…       Баки не знал что собирается делать после. Чудовище, которым он стал, не было тем славным парнем, образ которого Стиви бережно хранил все эти годы. Для этого чудовища будущего не существовало. Во всяком случае Барнс себе представить его не мог.       Заслуживал ли Стив того, чтобы это чудовище строило вместе с ним это самое будущее?       С поддельным Старком было куда проще. Тот знал, что за монстр стоит перед ним, и его электронным мозгам было на это абсолютно наплевать. Может, в том и была причина того, что болтать с ним было легко, хотя проблем тот генерировал больше, чем бесполезного трепа.       А еще, кажется, именно этого Баки и не хватало с тех пор, как он свалился со злополучного поезда. Насмешки над его инвалидностью оказались приятней гогота хендлера или удушающе заботливых взглядов лучшего друга.       Хотелось, чтобы было просто. Чтобы было как в окопе или блиндаже, когда никто не следит за языком, зная? что через секунду этот язык может стать кровавым фаршем вместе с мозгами. Хотелось, чтобы к нему не относились как к верному псу или как к хрустальной вазе с гранатой внутри.       Джеймс пытается вспомнить еще хоть один момент, когда он чувствовал себя беззаботным и беспечным после того, как вернул свою жизнь себе, но кроме сегодняшнего вечера ничего на ум не идет.       Самое нормальное, что не замело песками времени, это разговор с программой притворяющейся его мертвым врагом.       Что ж… может большего он и не заслуживает.       Тяжелый вздох выползает из легких грузным медведем, не вовремя очнувшимся от спячки.       Нужно поспать.       Нужно быстрее восстановить силы, чтобы быстрее выяснить, гонится он за призраком или за тем ради кого стоит еще пожить.       Баки невольно вспоминает себя в первые месяцы в ГИДРе. Он считал каждый день, каждую секунду надеялся, что Стив вот-вот придет за ним и снова его спасет. Даже самые бесчеловечные эксперименты не были такими мучительными, как это ожидание. Переплюнуть его могла только агония дурацкой надежды, которая все корчилась и корчилась в муках, не желая никак подыхать. Ее полугнилой труп периодически хрипел в углу даже после бессчетного числа обнулений. Именно она заставляла сбоить помноженные на ноль мозги Зимнего Солдата и заставляла его бежать куда глаза глядят.        Однажды он решился рассказать об этом Стиву, на что тот расплылся в улыбке и сказал, что наверное именно надежда помогла Баки вернуться из забытья.        Видеть лучащуюся теплом улыбку Мелкого было приятно, жаль только, что это было не так. Надежда измывалась над Барнсом не хуже любого медика или хендлера, а прикончил ее не слишком умный, но очень проницательный Брок.        Перед глазами навсегда застыли желтоватые страницы отчета, фиксирующие смерть Капитана Америки во льдах.        «Смотри! Смотри, перемороженная твоя башка! Раз уж дата в календаре тебе ни о чем не говорит!»       Яростный рык Рамлоу Барнс тоже помнит так, будто это было вчера. Он почти слышит треск собственных волос, зажатых в кулаке хендлера и снова чувствует, что его тычут лицом в документы, как нагадившего на них котенка.       Да, сопоставить место и время, предположить насколько сыворотка могла продлить Стиву жизнь — это было слишком сложно для него, но благо Солдат сохранил способность читать.       Зимний, конечно, не понял толком, что именно случилось и от чего ему стало так больно, но спустя время стало легче, хотя и окончательно расхотелось жить.       Смирение со своей участью оказалось благословением. Извращенной попыткой начать все заново, приняв свалившиеся на голову обстоятельства так как есть.       Зимний Солдат прекратил попытки к бегству, зато чаще стал заглядывать в глаза хендлеру, потому что теперь вся милость в мире исходила только от него.       И за это было до отвращения стыдно перед Стивом. И единственное, что оставалось делать теперь, это не дать Мелкому прочувствовать все «прелести» этой беспощадной надежды на себе. Если он тоже попал в беду. Если было вообще кого искать.        Снова слишком много «если», но они мгновенно меркли перед мыслью, что Роджерс мог оказаться в какой-нибудь западне и ждать там помощи.        Нужно было спать.        Баки поворачивает голову на бок и упирается взглядом в стоящее у окна кресло.        Брок такие очень любил. Наверняка из всей комнаты он выбрал бы именно это место. Хороший обзор, позволяющий контролировать все, что творится на улице, и заодно держать на мушке ближайшую дверь. Хотя вероятно наемник просто тоже потерял способность заснуть в нормальной обстановке.        Джеймс пытается вспомнить, спал ли тот по-человечески хоть на одной из многочисленных «лежек», и как наяву слышит поступь тяжелых ботинок и надсадный скрип пружин под обивкой. За этим обычно всегда следовал тяжелый вздох, щелчок зажигалки и неотрывный взгляд в темное окно на протяжении многих и многих часов. Хотя в окопе, в руинах под звуки перестрелки или даже в плену с переломанным десятком костей Рамлоу мог отрубиться запросто и спать как младенец. Будто бы только близость смерти и убаюкивала его.        Они оба лишались сна, просто оказавшись в обычном человеческом доме. Разве что…        Барнсу живо представляется мозолистая ладонь, скользящая по его взмыленной шее и вжимающая со всей силы мордой в подушку. Горячее, почти яростное дыхание за спиной и не менее яростные толчки, заставляющие непроизвольно сжиматься и хвататься за все, что подвернется под руку.       Мало приятного в том, что в тебя загоняют член с упорством отбойного молотка, но когда Брок бывал в хорошем настроении, то даже в таком темпе умудрялся заставить Зимнего кончить. Тогда-то Солдат неизменно проваливался в сон.        Спал ли после этого сам хендлер? Баки этого точно не помнил. Вернее, помнил, что никогда не мог застать того спящим.        Джеймс искренне не понимал, как Рамлоу, будучи обычным человеком, не отбросил копыта в первые десять лет работы на ГИДРу, но это было уже не важно. Важно, что способ быстро уснуть все-таки был.        — ПЯТНИЦА?        Барнс окликает программу, не задумываясь, но чувствует как по внутренностям расползается дурацкое чувство неловкости, еще до того как в ответ звучит:        — Да, мистер Барнс?        Никаких признаков камер по-прежнему не видно, но Джеймс от чего-то неловко отводит взгляд от потолка и подсовывает руку под голову, принимая нарочито расслабленную позу.        — Так… это… Ты следишь здесь за всем? — Баки как может растягивает слова и пытается звучать как можно более беспечно, но странная потребность поскорей поддержать разговор, лишает его притворство всякого правдоподобия.        Он планировал выяснить все подробности жизнедеятельности цифровой фауны более деликатно и незаметно, но получилось что спросил прямо в лоб, от чего появилось стойкое желание отвесить самому себе затрещину.        — Да, сэр. Я являюсь главным управляющим искусственным интеллектом для всех активных продуктов СтаркИн и этого дома в частности, — любезный женский голос отвечает с готовностью, и в нем нет ни единого намека на оскорбленность или сарказм.       Разумеется… Какое может быть дело программе до того, что о ней хотят узнать и зачем? Баки чувствует себя еще более глупо, почему-то торопился с вопросом так, будто ИИ может устать его ждать. Это все чертова копия Старка со своими закидонами, из-за которых выглядит человечней, чем весь ГИДРовский контингент вместе взятый.       — Я не об этом… — мотает Джеймс головой, будто сгоняя со лба назойливую муху, и невольно кривится от собственной тупости, которая не позволила сразу нормально задать вопрос. — Ты будешь приглядывать за мной двадцать четыре на семь или как-то можно отключить эту опцию?        — Я программа-секретарь, мистер Барнс. Моя активация производится либо по вашему запросу, либо в случае запроса на аудиенцию с текущим владельцем, либо в случае нештатных ситуаций. К слову, текущим владельцем являетесь Вы.        Джеймса слегка удивляет, что интонация его собственного голоса становится невольно похожей на флирт, но еще больше он удивляется, когда в голосе Пятницы, на последних словах, тоже проявляются оттенки игривости. Он не вполне верит своим ушам, но красноречиво выделенное «вы» не оставляет простора сомнениям. А может, он и зря успел проклясть копию миллиардера. Кто знает, может завтра с утра кофеварка решит ему подмигнуть.        — Я? — бестолково переспрашивает Барнс, забыв даже удивиться странному заявлению, как следует, но ИскИн сама пускается в объяснения.        — Да. Мистер Старк указал в завещании перечень людей, которые могут принять управление в случае чрезвычайных обстоятельств, и Вы входите в данный перечень.        Звучит как что-то совершенно безумное. Зачем Старку не только помогать своему врагу, но и передавать ему в руки свое детище? Вопрос повисает в голове, но ИскИн заглушает его, продолжая говорить:       — Что касается записей, мистер Барнс, то их мониторинг осуществляют более простые нейросети, они только анализируют обстановку и в случае нарушения протоколов безопасности отправляют сигнал мне, а я сообщаю об этом Вам. Я могу их отключить по вашему желанию, но это нецелесообразно, потому что записи могут быть представлены третьим лицам только с согласия попавшего на них лица или же в случае смерти либо похищения данного лица.       — Даже текущему владельцу? — недоверчиво выгибает бровь Барнс.        — Даже текущему владельцу, — с ноткой самодовольства отвечает ИскИн, и Баки почти видит ее лукавую ухмылку. — Мистеру Старку ПРИШЛОСЬ обеспокоиться правом частном жизни, после того как цифровые технологии получили широкое распространение.       Приятный женский голосок переливается легкой насмешкой и Баки тоже не может сдержать улыбки, что упрямо выползает на лицо. Похоже за этим «пришлось» таится какая-то скандальная и неприличная история, раз уж ИИ решила сделать на этом акцент. Наверное не очень хорошо смеяться над тем, кто, несмотря на все распри, решил оказать тебе напоследок помощь, но ощущение, что они обсуждают общего засранца-приятеля, отдается внутри внезапным теплом.        — А что насчет твоего хозяина? — усмехается Барнс. — Он возможно записей не делает, но ведь может и разболтать чего, да?        Он просто хочет пошутить в этот момент, продлить это благостное чувство того, что оказался ближнем кругу, и попутно выяснить, есть ли у него шанс спрятать грязные делишки от глаз еще одного пронырливого ИскИна, но игривость в голосе Пятницы исчезает вдруг без следа.        — Он мне не хозяин, мистер Барнс. — отрезает программа, и улыбка на лице Барнса гаснет, будто ее выключили. — Мой создатель мертв, и это зафиксировано датчиками, вживленными в его кости. ТОНИ — локальная программа, которой я не могу управлять напрямую, так как он не состоит в иерархии нейронных сетей. В стандартной ситуации он может отслеживать биологические параметры живых организмов и считывать ландшафт везде, кроме помещений бункерного типа, однако здесь его радиус восприятия ограничен помещениями общего пользования, потому что я имею полномочия и предписания подавлять его сигнал. В целях охраны права частной жизни, разумеется.       Слова отдаются методичным и холодным звоном инструментов, выкладываемых рядом с операционным столом. Они такие же выверенные, четкие и выбивающие дробь мурашек на коже. На последних словах ИскИн все-таки добавляет нотки веселости в голос, но Баки все равно становится как-то не по себе.       Он старается не дать снова разыграться пустым подозрениям и мыслям о том, почему одна программа может быть настроена к другой так скептически, но… Кто мог придумать сам себе столько ограничений, черт возьми?        Тот, кто себе не доверяет.        Он уже слышал ответ на этот вопрос, и этим все сказано. Просто видимо после Альтрона Старка самого едва не съела паранойя, и не стоит умножать ее на свою.        Этот вывод Баки немного успокаивает, однако напоминание о том, что он уже который день ведет беседы с мертвецом, как-то не способствует хорошему настроению. Как и живо представшая перед глазами картина просверленных костей, в которые загоняют микрочипы.       Боже… что за хрень творилась у Старка в голове?        — ТОНИ не будет докучать вам, мистер Барнс, если вы сами не пригласите его на вашу территорию. Хотя я все-таки рекомендую вам законсервировать данную программу и отправить в архив.        Любезный женский голосок снова журчит горным ручейком, но Барнс будто кожей чувствует напряжение и долго растирает пальцами пересохшие губы, прежде чем поднять взгляд к потолку.        — Не любишь конкуренции? А говорят еще, что женщины не амбициозны, — нервно усмехается он, но ответ ИИ звучит почти ласково.        — Мой создатель любил создавать машины и хаос, а моя задача следить за порядком. Думаю, Вы должны меня понять.        — Точно, — Барнс хмыкает себе под нос и решает, что лучше выкинуть все лишние мысли из головы или хотя бы отложить до лучших времен.        В конце концов заподозрить, что программа делает ему намеки, мог только такой псих, как он. А уж в том, что котелок у него самого плохо варит, Баки был более чем уверен.       — Ладно, оставляй свои камеры. Вряд ли кто-то будет меня шантажировать тем, что сольет мои голые фотки в сеть, — Джеймс старается снова пошире улыбнуться.       — Хотите сказать, что я свободна? — с прежней иронией отзывается понятливый ИскИн, и Барнс кивает, попутно козырнув.        — Так точно, мэм.        ИИ бросает «доброй ночи, мистер Барнс» и отключается, приглушив свет и без того тусклой настольной лампы, видимо решив более явно продемонстрировать свой уход.        «Мило…» — перебарывая привычный скепсис, думает Баки и приходит к выводу, что состоявшийся разговор его вполне устраивает. На камеры ему действительно плевать, хотя и не плевать почему-то на цепкий взгляд того, что осталось от его бывшего врага.        Хотя, черт! Да какая разница вообще?        Джеймс старается поскорее выкинуть все лишние мысли из головы, потому что они ему точно уснуть не помогут. Он старается прислушаться к ощущениям, и, хотя раньше это всегда получалось плохо, сейчас новизна обстановки помогает эту задачу облегчить.       Тихий шорох листвы и стрекот сверчков понемногу просачивается в комнату, но их почти заглушает тиканье часов, притаившихся на дальней стене. Похоже на метроном, и откуда-то из глубин сознания всплывает мысль о том, что эту штуку как раз использовали для того, чтобы помочь с концентрацией музыкантам или чего-то в том же духе. Запахи более сложные, но от постельного белья явно веет чистотой, и эта чистота не отдает стерильностью его последней криокамеры. И уж тем более не имеет ничего общего с резким запахом хлорки, который повсюду преследовал его в ГИДРе. Тонкий хлопок льнет к коже, как ласковый кот. Если сдвинуться немного в сторону, то можно почувствовать прохладу ткани, которая будит внутри что-то глубинное, вызывая желание потереться об нее, а лучше начать кататься и валяться, как это делают звери и птицы, найдя подходящую траву или пыль. Ноющее напряжение в мышцах только усиливает эту странную потребность. Они будто тоже требуют разрядки, но это совсем не та разрядка, которая сейчас нужна. От усталости поможет только сон, а добраться до него еще надо суметь.       Барнс на пробу гладит себя по животу, чувствуя легкий намек на тяжесть в паху. Притормозить на минутку бесконечную пляску мыслей оказывается вполне достаточно для того, чтобы напомнить организму о том, что у него есть и другие потребности, кроме поисков, еды и сна. Гладкость собственной кожи тоже ощущается приятно, но в голову просачивается мысль о том, что за время беготни и морозного сна, он снова согнал с себя весь маломальский жирок, который успел накопить после побега из ГИДРы.       Рамлоу был бы доволен. Он сам всегда был помешан на идеальной спортивной форме и измывался над Зимним не хуже, чем над самим собой. В память навсегда въелась череда кубиков поджарого смуглого пресса и непомерно большие бицепсы с узором толстых, как у скаковой лошади, вен. Наверное, встреться они при других обстоятельствах, то такая внешность привела бы Баки в восторг, но сейчас он видел в этом лишь болезненную одержимость человека, который до одури боится, что его спишут в утиль. Справедливости ради, адептам ГИДРы было чего бояться.        Джеймс в голос фыркает и со злостью сучит ногами, яростно выталкивая из головы, настойчиво просачивающийся в нее бред.        Нужно сосредоточиться и просто взяться за дело. В конце концов он трахался в последний раз более пяти лет назад, так что это должно быть быстро и просто. Он решительно запускает ладонь под резинку щедро выделенных ему пижамных штанов, но выдыхает так будто собрался совершить новый прыжок с высоты.        Надо сосредоточиться.        Не то чтобы возбуждения нет, но собственный член в руке ощущается как инородный кусок мяса. Вся концентрация слишком быстро идет насмарку, и приходится зажмуриться вновь, пытаясь зафиксировать в черепной коробке методичное тиканье часов.        Баки пытается подумать о Стиве, но тут же жалеет, что не попросил ПЯТНИЦу запустить на чем-нибудь порнушку, ибо в голову лезет только их последняя ночь. Тяжелые крепкие объятия и не менее тяжелое чувство на душе.        Вот Мелкий пытается прижаться влажным от адской жары лбом к его виску, но упирается в загривок, «услужливо» подставленный сегодня и подставляемый раз за разом с того самого дня, как все вроде бы стало хорошо. Вот длинные ровные пальцы гладят по бедрам и, пытаясь раззадорить, скользят вниз по животу, в то время как губы застывают где-то между лопаток. Барнс почти чувствует, что они вот-вот соскользнут ниже и мягко обхватят плоть между ног. Чувствует тепло чужого тела, которое обжигает его, точно расплавленная смола, и кажется таким же вязким, липким и неумолимым посреди удушающей африканской жары. Ноздри будто снова щекочет запах несвежей шерсти и соломы, слишком далекий от ноток древесной плесени и лака, что пропитывали стены их бруклинских квартир.        В тот момент казалось, что Стив буквально везде, что он пытается утопить в себе все, что осталось от лучшего друга, и законсервировать эти остатки, как муху в янтаре. Его кожа всегда была очень гладкой, нежной, как у девушки или ребенка, лишенной шрамов и резких запахов, даже когда пот крупными каплями стекал с идеального рельефа мышц.       Стив весь был идеальным. И телом, и помыслами, но Баки всегда нравилось чувствовать, как эта идеальность начинает трещать по швам. Нравилось смотреть, как появляется румянец на скулах и сходится на переносице, нравилось слушать, как сбивается дыхание и появляется голод в светлых глазах.        На секунду в воспоминание вторгается что-то из более давнего прошлого. Из того времени, когда Барнс чувствовал себя демоном, совращающим святого монаха, и это работает. Член в кулаке явно становится крепче, и дыхание в горле застывает на пару секунд. Он чуть сильнее сжимает пальцы, смыкая их в плотное кольцо, и ведет вниз до основания, но стоит только впустить эту фантазию в голову поглубже, как следом за ней в мозги вбивается раскаленный гвоздь.        Картинка с треском разлетается на куски и осыпается под ноги, как осколки разбитой бутылки. Густой удушливый зной сменяется ожогом от сигареты, политым горячей водой.       Снова волосы, зажатые в мозолистом кулаке, снова он сам, поставленный раком, как последняя шлюха, и снова дикое месиво из рыка, сопения и грязных громких шлепков, разносящихся эхом тесной грязной комнатушке. Снова Рамлоу. Тогда когда Зимний еще пытался от него сбежать, тот всегда вышибал все встречные двери с ноги. И он делает это даже сейчас, будучи уже давно мертвым. Он снова будто разбивает кирпич об голову, раскалывая сознание Баки пополам, влезая в их Стивом постель, влезая под кожу, наполняя ядом и грязью, заставляя гнуться и трястись, как дворнягу под проливным дождем.        Джеймса начинает тошнить, как тошнило каждый раз, когда они со Стивом оставались наедине. Он, как и раньше, пытается вырвать из себя эти воспоминания, но, как и прежде, эти попытки не дают ничего. Образы гаснут на долю секунды и снова вспыхивают. Снова обдирают мясо до костей и снова вызывают желание ударить, заорать, заставить прекратить и раскрошить на атомы все вокруг.        И, конечно же, он этого никогда не делал. Стив этого не заслуживал. Не заслуживал того, чтобы расплачиваться за чужие грехи. И все равно расплачивался, получая каждый раз покорно подставленный зад и спину, наверняка думая, что Джеймсу невыносимо на него смотреть.        Баки и правда было невыносимо. А Роджерс наверняка сходил с ума от чувства вины, хоть и был ни в чем не виноват. Стив был не виноват, что его трепетные ласки и вся его любовь отправляла Барнса в ад, которым стала его жизнь на долгие десятилетия. Стив всегда был с ним нежным. Всегда пытался поцеловать и встретиться в постели лицом к лицу, но Джеймс слишком боялся того, что тот может на этом лице увидеть.        Ему постоянно казалось, что волчий оскал Брока отпечатался где-то на радужке глаз и его слишком хорошо видно в темноте. Казалось, что он целиком состоит из крови, грязи и дерьма и что, находясь так близко, Стив это легко заметит.        Заметит, что он не здесь, а в тускло освещенных подвалах Гидры. Что он на затхлом дряхлом матраце в какой-то халупе. Что он на каких-то ебучих руинах и стонет вовсе не под ним, а под чертовым наемником, который перетер его мозги и волю в прах, а потом слепил из них то, что ему было нужно.        Самое страшное, что жар горячей волной растекается от паха по животу, и Барнс непроизвольно открывает рот, когда вспоминает то самое чувство. То чувство беспомощности и покорности, до которого его всегда доводил Рамлоу, вгоняя в него член и оставляя на шее и плечах багрово-синие следы от укусов. Эта безысходность заглушала и жжение, и боль, она заставляла гнуться и раздвигать шире ноги. Она дарила извращенную свободу на короткий миг и еще более извращенное спокойствие, похожее на то, что пришло от осознания что Стив погиб.        Стив…        Мысль о нем будто с размаху бьет по щеке, и Джеймс подскакивает на постели, мигом выдергивая руку из штанов. Забыв о всякой брезгливости, он тут же с яростным отчаянием растирает ей лицо.        — Сука! Блядь! Вот же блядство! — в голос выпаливает он, но благо на это не отзывается ни один чертов ИскИн.        Да уж, он добился своего — член теперь стоит колом, да вот только мозги похожи на подожженную кучу дерьма. Скрежет зубов режет слух, но он быстро переходит на стук, когда Баки снова залезает в ванную и замирает там под ледяной водой. Холодный душ слишком напоминает ему о ГИДРе, но он не знает, где и как еще спастись от вспышки ненависти к себе.        Приходится простоять так не менее получаса, пока пробирающий до костей холод не заставляет окончательно забыть и о «планах на вечер», и о том, что происходило с ним уже много лет назад.        Благо к концу отрезвляющей процедуры сил на «ностальгические» воспоминания совсем не остается. Их хватает только на то, чтобы стянуть с себя мокрое белье и штаны, а с кровати стащить одеяло и увалиться прямо на полу.        У кресла.        «Да ну и похуй», — в сердцах отмахивается Барнс и закрывает глаза.        В уши вливается непрерывное щелканье стрелок, и на сей раз оно дает надежно зацепиться за себя перегруженным мозгам. Джеймсу мерещится тихий скрип пружин и характерный запах крашенной кожи армейских ботинок, но еще раз посылает это все к чертям.