Слава викингов

      Пуля навылет, сонная артерия не задета, три ребра и нога сломаны. Через три дня после катастрофы его переводят из реанимации в общую палату, разрешают приглашать посетителей. Казалось бы, ну разрешают и что, кто теперь к нему придет? Ну как же можно было забыть про полицию? Седой японец задавал вопросы, сильно коверкая звуки, но правильно строя предложения. Второй - молодой, быстро писал в блокноте, и третий, слонялся по палате и молчал. Святая, блять, троица. Отец, сын и святой дух.       Мандарин назвался Тимоти Фоксом, под этим именем он приехал в Японию, покупал билеты на синкансен, сообщил его медикам, когда пришел в себя. Он изображал из себя туриста, который рвался проехать по всей стране, а попал в такой кошмар. Потом постарался сойти за ветошь: он хотел поспать в поезде, выбрал тихий вагон и уснул через пятнадцать минут после того как сел, затем проснулся, сходил в туалет и наткнулся на девицу, которая в него выстрелила. Он не стал упоминать брата, Букашку. Чем меньше подробностей, тем меньше деталей нужно держать в голове, да и скинуть всё на сучку-тянучку было приятно . Позже он выяснит все что только можно через агентство и если эта сволочь жива, расквитается с ней, а потом найдет Букашку и... с ним тоже расквитается.       Но оказалось, что с психопаткой квитаться уже не нужно. Вскоре после визита полиции пришел Лимон, все-таки он не предсмертная галлюцинация. Все бинты, гипсы, повязки, боли, капельницы, Букашка, все это сразу стало неважным по сравнению с тем, что его брат жив. Жизнь сразу становится практически безоблачной. Белая смерть не будет на них охотиться, а значит можно расслабиться, что Мандарин и делает: ест, часто спит, смотрит безумные японские шоу, не спорит с врачами и медсестрами, мечтает почесать ногу под гипсом, болтает с братом, который приходит каждый день. Надолго расслабиться не выходит.       Десять с половиной дней безмятежности. После короткого, беспокойного медикаментозного сна он проснулся от того, что луч полуденного солнца забрался на его лицо. Обогрел, а потом попытался залезть под веки. Тогда Мандарин проснулся окончательно и понял, что в палате уже не один.              В кресле сидел Ледибаг. На носу очки, нога на ногу, а точнее лодыжка на колене, к бедру прижата книга. Лицо усыпано мелкими, поджившими ссадинами и несколькими желтеющими синяками. Он увлеченно смотрел в книгу и тихо посмеивался. Мандарину захотелось просто и незатейливо врезать по блаженной ухмылочке, но не будет ведь Ледибаг ждать, пока он сползет с постели и на костылях доковыляет до кресла.              – Какого хрена ты здесь забыл?              – О, проснулся. Ну наконец, – Ледибаг положил книгу на тумбочку.              – Спрашиваю еще раз. Какого хрена ты приперся?              – Я хочу извиниться.              – Неужели? Ты меня чуть не убил! Одних извинений мало будет.              – Твой брат стрелял в меня. Дважды.              – Кажется, он извинился за это. Дважды, – Лимон разорялся добрых пятнадцать минут, – А потом еще и спас тебе жизнь, так что не жалуйся.              – Как он, кстати? Я рад, что он выжил. Новости разносятся быстро, – пояснил Ледибаг, будто это должно удивлять.              – Сшиб девчонку грузовиком, счастлив от свершившейся справедливости. Как его стрельба оправдывает мое почти убийство?              – Никак. – признал Ледибаг, – Извини за то, что почти убил тебя. У меня было время поразмыслить. День был ужасный, всё это… я сорвался и вместо того чтобы слушать, начал действовать силой. Барри, мой психиатр, в таких случаях советует прорабатывать свою агрессию: найти причины, то что ее питает и поддерживает.              – Синдром тупого идиота-спасателя, – пробормотал Мандарин себе под нос.              – Что?              – Ничего, ты продолжай, продолжай.              И Ледибаг продолжает. Он, вдохновленный идеей психологического роста, расхаживает по палате и добрых шесть минут, активно жестикулируя, вещает о принятии, прощении, барьере взаимопонимания, силовом решении конфликта. Мандарин же размышляет как лучше: долбануть его костылем по спине или кулаком по носу. Решает, что кулаком будет приятней, сойдет за поквитаться. Ледибаг же в своей речи доходит до чертовой иллюзорной стены.              – Между нами стена, понимаешь? Но! – он даже поднимает палец, – Нам надо открыть дверь в ней, обсудить проблему, разложить ее по полочкам и решить.              – О, та самая иллюзорная стена в которой есть не иллюзорная дверь, из которой ты меня выкидываешь. Какая прелесть. Ну что же, мне даже интересно как это будет выглядеть. Давай попробуем.              – Что правда?              Улыбается. Точно по зубам. Вот это отличное решение проблемы по мнению Мандарина.              – Ага. Только принеси мне еще одну подушку. Лежит в том шкафу.              – А что кровать? Тут в каждом третьем туалете умный унитаз, и при этом обычная кровать?              – Да. Неси подушку. Так значит, девчонка поимела и тебя.              Ледибаг, раздражающе довольный, достал подушку.              – Самая главная мерзавка во всем чертовом поезде. Была. Пока не появился ее папаша.              Ледибаг подошел к кровати и несколько раз смял подушку загорелыми руками. Мандарин упирается правой рукой в кровать, готовится приподняться. Сейчас Ледибаг наклонится чтобы положить подушку ему под голову и получит свое. Должна же быть хоть какая-то моральная компенсация.              – А я ведь пытался тебе это сказать. Твой Барри не учил тебя прислушиваться к окружающим?              – Я над этим работаю.              – Хреново у тебя получается. Значит, вся блядская семейка скопом? Внезапного доброго дядюшку не прихватили?              Мандарин мешкает, вспоминает что рукой нужно работать осторожно, ранение у основания шеи едва начало зарастать, нельзя его беспокоить. Он отводит голову назад, чтобы резким движением выбросить ее вперед и ударить Ледибаг в нос, минимум действий - максимум пользы, но тело слабо и моторика заторможена. Ледибаг успевает воспринять все по-своему. Он молниеносно усаживается на кровать, наклоняется, прижимается к груди Мандарина своей и подсовывает руку под спину, выпрямляется, крепким объятием утягивая Мандарина за собой и уничтожая весь боевой запал.              – Не знаю на счет дядюшки, а вот мать убили незадолго до этого, собственно, поэтому вы все оказались там. Успели так или иначе насолить Белой смерти и он решил, что будет прекрасно, если вы друг друга поубиваете, – Ледибаг свободной рукой поправляет подушки за спиной у Мандарина.              – Вся блядская семейка сдохла, – отстраненно комментирует историю Мандарин. Его сердцу в груди тесно, колотится, пытается вырваться. Может и получится, несколько прутьев клетки уже надломились.              – Ну, а у меня удача с прибабахом. Нарвался на заказ, от которого отказался Резчик. Это он убил жену Белой смерти и должен был быть в поезде.              Мандарину кажется, что время замедлилось. Теплое дыхание щекочет кожу около уха, светлые волосы слабо пахнут ментолом. Подушки никак не могут уложиться, будоражащая щекотка опустилась на шею. В памяти мелькнули дымные обрывки почти забывшегося сна, в котором Ледибаг протыкает Мандарина ножом. Мандарин падает, ощупывает клинок, вошедший в бок, но Ледибаг захватывает его руку, уводит от лезвия, а потом, черт его дери, ложится на него, придавливает к холодной земле и жарко шепчет: "Не дергайся, любовь моя, а не то истечешь кровью". Мандарин шарит свободной рукой на поясе, находит нож и пока раздумывает, воткнуть лезвие в Ледибаг или сказать, что от давления он может истечь кровью еще быстрее, сон прервался от хлопка двери в коридоре. Последней сонной мыслью был вопрос почему Мандарин вообще выбирал, ведь ответ был очевиден и логичен. После пробуждения Мандарин нашел пульт от телевизора, впившийся в бок и выкинул сон из головы, до тех пор пока Ледибаг не объявился тут и не начал стискивать его торс все сильнее.              – Потише, – собственный голос показался Мандарину не таким как обычно и он постарался сделать его как можно более возмущенным, – У меня три ребра сломаны, так что, если все-таки не хочешь моей смерти, отвали.              – Извини, не подумал. Готово, – Ледибаг отстраняется и укладывает Мандарина на подушки, поправляет тонкое одеяло, но с кровати не встает.              – Да, думать тебе пора бы научиться, – сказал Мандарин.              – О чем ты?              – Все о том же. Ты меня почти застрелил, – Мандарин повторяется, но скорее для себя. Ледибаг его почти убил и несмотря на это... Разве не правильно было бы его ненавидеть? Удобное, логичное чувство. Которое, блять, отсутствовало!              – А не ты ли перед этим хотел порезать меня на кусочки и цитирую: «засунуть в сраного Мамомона»?              – Я был готов выслушать предложения, – и Мандарин не врет. Правда был готов. Стал бы он тогда рассказывать Ледибаг о своих планах? Слушал бы его психологическую чушь? Да ни за что. Замешкался бы, когда мелкая падла начала вопить? Пытался бы объяснить? Да нихрена. Мандарин видит, что сейчас Ледибаг понимает. Его голова не в тумане адреналина и не забита мыслями об смертоносном окружении, у него было время подумать. Как он там говорил перед тем как пнуть Мандарина в грудину: "Провести переоценку решений"?              – Если все еще готов, предлагаю перестать выяснять кто больше друг другу нагадил и начать конструктивное общение. Все мы совершили много ошибок, сказали много неприятных вещей. Я постараюсь проявить больше доверия к тебе.              – Наконец что-то дельное. Договорились, – Мандарин протянул ладонь Ледибаг, и тот пожал ее в ответ. – Только давай без этой хипстерской херни про задетые нежные чувства. Все просто: ты не убиваешь меня, я не убиваю тебя и… не знаю, что ты успел обо мне надумать, но я не никого не убиваю просто так, потому что рожей не вышел, и не хватаюсь за первую попавшуюся работу, лишь бы платили. Я профессионал и у меня есть принципы.              «Давай не будем нести херню про нежные задетые чувства», – грызет себя Мандарин. Рука букашки все еще зажата в его руке и похоже Ледибаг не против ее там оставить. Они смотрят друг на друга. Льдистые глаза напротив смеются. Ледибаг хочет что-то сказать, открывает рот, набирает воздух... Дверь в палату распахивается. Входит медсестра и говорит, что Ру Домасу-сан пора перевязывать. В ее руках поднос с белым свертком. Перевязка должна быть завтра, но Мандарина расклад устраивает, будет время немного подумать.              – Я подожду в коридоре, – Ледибаг все еще держит Мандарина за руку              – Не надо, это надолго, – говорит Мандарин, хоть ему немного жаль терять тепло бедра Ледибаг, которое уже проникло сквозь одеяло, – Иди.              Медсестра готовит бинты и препараты для обработки.              – Я зайду завтра. Ру Домасу-сан?              – Ле Домас.              – Может и имя есть?              – Есть.              Ледибаг смеется и встает с кровати. Легким шагом идет к двери. Оборачивается и говорит:              – Кёрлиш. Хм, а тебе подошла бы эта фамилия.              Мандарин улыбается в ответ и показывает ему указательный и средний палец. Просто, потому что должна же быть хоть какая-то моральная компенсация.              – Это что? – Ледибаг копирует жест.              Конечно он не понимает, чертов американец.              – Так понятнее? – Мандарин показывает ему фак.              – Ааа, британский вариант "Пошел ты"?              – Именно, пошел ты!              – До завтра, Ле Домас?               Мандарину хочется съязвить, но в вопросе Ледибаг он чует отчаянную надежду, которую может растоптать и сломать неосторожное слово. И ему не хочется этого делать. Ему хочется, чтобы Букашка вернулся. Поэтому Мандарин говорит:              – До завтра, Керлиш.              Ледибаг смеется и выходит из палаты. Рядом медсестра гремит чем-то на подносе. Неясное чувство тревоги трепещет на краю сознания.