1. СНТ «Солнышко-41»
21 октября 2022 г., 14:16
В кабине было прохладно, гулко и громко, слегка тянуло бензином и землёй из кузова. Дядя Митя, пожевывая светлый ус, степенно и без суеты вёл нагруженный грузовичок в правой полосе. Хотя на часах над спидометром светились неоновые шесть тридцать утра, трассу уже переполняли машины, и мимо окон то и дело проносились легковушки, словно мухи, обгоняя их медлительную газель. Дядя Митя при этом лишь снисходительно хмыкал и тут же бросал взгляд на пассажирское сиденье — не разбудил ли.
Проезжая мост через Кутьму, грузовик на пару минут утонул в густом утреннем тумане, и дядя Митя сбросил скорость — из осторожности, и чтобы не пропустить неприметный съезд на Глухово. Указатель пару месяцев назад повалили, а ближайший разворот можно было встретить разве что километров через тридцать. Пропусти они съезд — и даже заправку найти будет проще.
***
Антонина Павловна, повязав косынку, чтобы не текло с волос на лоб, сидела на ступеньках крыльца и чистила грабли от земли, когда в шум Светкиного курятника и шелест деревьев вклинился лязгающий звук мотора и старой подвески. Вскоре переваливающаяся по деревенской колее газель добралась до забора и грузно нависла над зелёной калиткой, пыхтя и гудя. — Эй, Нина Пална, ворота открой! Макс вздрогнул и проснулся. Первое, что он увидел, оторвав от стекла прилипшую щеку — обширная и потная спина дяди Мити, который, высунувшись в окно, громко с кем-то переругивался. Затем уселся обратно и, дёрнув заедающий рычаг коробки передач, встретился взглядом с заспанным Максом. Вдоль нижней кромки лобового стекла проследовал чей-то жёлтый затылок: им открывали ворота. — Приехали, пацанёнок, щас только с проезда старушку уберем, и можешь вылезать. — И, кажется, впервые за время поездки, наконец, взялся за руль двумя руками. Макс кивнул и с трудом спустил затёкшие ноги с сиденья. По стеклу, заставив его вздрогнуть от неожиданности, зашелестели ветви деревьев, и через пару секунд зеленого круговорота в салон снова хлынул солнечный свет. Газель выехала на середину двора и, наконец, остановилась. Дверь со стороны Макса распахнулась будто сама собой, и его, словно фломастер из упаковки, вынули и поставили на землю. Он едва успел разглядеть, что перед ним оказалась высокая седая женщина в резиновых сапогах и жёлтом платке, прежде чем она прижала его к своей груди и принялась похлопывать слегка оглушённого Макса по всему, что попадалось под руку. Бабушка. Антонина Павловна. Больше Макс о ней ничего не знал, да и видел-то, дай Бог, раз в третий в своей жизни. И, если бы не знал, что она — папина мама, то запросто принял бы её за его старшую сестру. От бабушки пахло потом, землёй и цветами. И дачей — чем-то таким, неуловимым, но приятным. А, может быть, всё дело было в том, что на бабушке, наоборот, не оседал городской смог. В чувство Макса, однако, привёл не дачный свежий воздух, а неожиданный и весьма ощутимый поджопник. — Эк вымахал, да? — бабуля, будто ничего и не произошло, потрепала ошарашенного Макса по щеке и принялась вертеть его за плечи, разглядывая со всех сторон. — Это ты у нас марафонец? Вот те раз. Не думал он, что эту тему поднимут в первую же минуту! Возразить он не успел — растерялся, а бабушка, усмехнувшись, уже обратилась через Максино плечо к сидевшему на подножке водительской двери дяде Мите: — Этот щегол городской марафон бежал, знаешь? Грамоту получил! — Дядя Митя задумчиво покачал головой, слегка сочувственно глядя на то краснеющего, то бледнеющего Макса. — Вот кто бегать будет к палатке на станцию! Верно я говорю? — она снова слегка тряхнула Макса за плечи. Впрочем, ответ ей был не нужен — она небрежно отмахнулась от слабых Максиных возражений: «Не городские, а окружные…», «…не победил…», «… в конкурсе оригами в школе…». Дядя Митя, не в силах больше слушать, как Макс мямлит оправдания, спрыгнул на землю и скрылся за кузовом машины. Или до поры до времени предпочёл убраться с глаз своей свекрови: дядя Митя был женат на папиной сестре, тёте Оле. В другое время Макса это даже позабавило бы: грузный, приземистый, крепкий дядя Митя, с воинственно топорщившимися усами, опасался бабулю, прямо как в анекдоте. Однако сейчас на ха-ха не тянуло — в душу Макса закрались (если не сказать «вломились с ноги») подозрения, что вряд ли его каникулы здесь будут полны праздности и гедонизма. — Ой, заканчивай канючить! Всё равно сути-то это не меняет — по четвергам как миленький будешь к машине бегать. — Она глянула на поникшего Макса и снова фыркнула: — Чего ты вялый-то такой, на дачу же приехал! Учти, со мной шлангом прикидываться не получится! — Да он в машине несколько часов провел, Антонина Пална! — из-за кузова показался дядя Митя с мешком земли на плече и окинул сочувственным взглядом помятого Макса. — Дай ему передохнуть, что ль. — А чегой-то ему передыхать? — возразила бабушка, подбоченясь. — Он, небось, дрых всю дорогу? Вот теперь на солнышке и разомнется, — Максу придали ускорение ещё одним шлепком по заднице, как рассеянному коню, и развеяли его последнюю надежду на нормальные каникулы, — шуруй давай вещи таскать. И до самого вечера двор бабы Нины клубился работой, гудел двигатель взмыленной газельки, а ворота уже никто и не пытался запирать — всё равно через пару минут всё делать по новой. Нина Пална, как генерал-губернатор далекого колониального острова, вовсю пользовалась присутствием дяди Мити и погнала их с Максом сначала на рынок, затем в питомник за лекарствами, в хозяйственный, в «Сад и Огород» со смешной вывеской, на которой, взявшись за руки, маршировали два румяных огурца в соломенных шляпах. Горы мешков с землей, картошкой и удобрениями, инструменты в целлофане, пакеты с продуктами едва успевали сгружать в центре двора, как Нина Пална одним взмахом руки тут же определяла всё по местам. Воробьи чирикали на козырьке веранды, отовсюду слышалось «подай», «отойди», «поверни», «включи», «заведи», «разбери», и даже самые любопытные соседи старались обходить участок стороной, чтобы их ненароком не затянуло в это стихийное бедствие. Закат растаял часов в восемь. Стало ощутимо холоднее, воробьи разлетелись, и только тогда бабушка отпустила дядю Митю с миром. Доехав в кузове до выезда с СНТ, Антонина Павловна с Максом постояли у ворот, провожая глазами тусклые красные габаритки, а когда стих грохот натруженной за день машины, отправились обратно. Макс шёл рядом с бабушкой, засунув руки глубоко в карманы толстовки, и молчал, глядя себе под ноги. Каникулы должны были быть другими. Всё должно было быть другим. Макс подумал с полминутки и пришёл к выводу, что во всём виновата его классная, Анна Алексеевна. Если уж не в прыщах дело, то тогда точно она, больше некому. Где-то за неделю до окончания четверти его «осчастливили», объявив, что он записан в группу участников математического выезда. Когда Алексеевна вручила ему доверенность на подпись родителям, Макс было подумал, что это какая-то ошибка. Ошибался только он сам. Его действительно собирались отправить в математический лагерь на полтора месяца, в так называемый санаторий — от одного только этого слова за километр веяло занудством и скукой. Занудство и скука ждали его где-то на берегу Горьковского водохранилища, где запрещено купаться и шуметь, пить газировку, жевать жвачки, и вообще всё запрещено, кроме решения олимпиадных задач на время. На завтрак — задачи, на обед — примеры, в полдник — уравнения, а вечером — вот спасибо! — математические игры. Безудержное веселье. Убиться можно. В тот момент Макс потерял веру в человечество. Мало того, что у него в принципе не было выбора, он даже в математике особо не шарил, но всю эту херню по типу «ты или тупой богатенький спорцмен с бутсами, или прыщавый очкастый математик», видимо, прописали в уставе не только его школы, но и всего Московского округа, блин. А спортсменом он не был. Очков, кстати, у него тоже не было, но никого это не волновало. Членство в кружке оригами, видимо, с успехом восполняло этот досадный пробел. Конечно, нельзя сказать, что у него были проблемы с физкультурой, он просто… не сходил по ней с ума. Во время разминки не нёсся, как угорелый, не пытался побить городской рекорд и впечатлить девчонок своей невероятной выносливостью. Во всём важна умеренность — это было явно не про Макса, но на физре он бы согласился с чем угодно, лишь бы не бежать зачёт на три километра. К тому же девчонкам (которые, кстати, три километра и не нюхали) плевать было на парней — их гораздо больше интересовало, как на них сидит уличная спортивная форма и похожа ли их «спортивная» ходьба на бег. Не всех, конечно. Были и те, кто тоже не прочь побегать, вот только и в этот раз парням ничего не светило — они соревновались между собой, и их беспокоило, не слишком ли они громко дышат во время бега, так что на всякий случай, пробегая мимо физрука, они задерживали дыхание. «Прыщи, это всё из-за этих паскудных прыщей!» — угрюмо думал Макс, сидя возле кафедры математики и в ожидании заведующей с тоской разглядывая развешанные по стенам коридора грамоты. Из их класса — да что там, даже из «Ёсидзавы»! — почти никого не отправляли в это сраное Жулебино, или как его там — одних девчонок. И он бы даже не стал жаловаться, но даже среди девчат выбирали почему-то только самых страшненьких и занудных. Заправляла всем там сорокапятилетняя высоченная Лидия Олеговна, что и вовсе превращало пребывание в Летнем Физико-Математическом Лагере в сущий ад на земле. Так что участие в городском марафоне было отчаянной, вынужденной мерой, актом колоссального усилия воли и напряжением всех имеющихся ресурсов, и, на деревянных ногах добегая последние метры до финишной прямой, задыхаясь и давясь воздухом, Макс тем не менее чувствовал на губах привкус победы. Маленькой такой, локальных размеров, в масштабе одного города-государства, но всё же. Он лучился самодовольством, валяясь на газоне у финиша и пытаясь научиться дышать заново. Пока ему, с саднящим горлом и слезящимися глазами, мокрому, как ёршик для чистки раковин, вручали грамоту с якро-красными цифрами «119» в самой середине. И когда нёс эту грамоту Анне Алексеевне, лучился тоже. Классная повздыхала, поохала, похвалила его за участие и даже пару раз укорила, что Макс держал такой талант в секрете, пообещав рассказать физруку и поговорить с ним по поводу включения Макса в какую-то там школьную команду по чему-то там, но Макс пропускал ее слова мимо ушей. Решать проблемы надо по мере их поступления, а с физруком он увидится только через три месяца, так что на него можно забить. А вот на Лидию Олеговну забивать нельзя, о чём он и поспешил напомнить. Алексеевна с жалостью покачала головой и сокрушенно выдала, что теперь, к сожалению, школа не может отправить Максима Королёва из девятого «Бэ» класса на математический выезд, и Максу стало даже немножко жаль свою классную — вот как тяжко она вздыхала. Захотелось плясать перед ней танец триумфа, чтобы она повеселела. Правда, смеяться ему хотелось сильнее. Тогда он действительно посмеялся вдоволь, и, видимо, исчерпал свой лимит на лето, потому что сейчас весело ему не было от слова совсем. Вот кто вообще в здравом уме, называя себя родителями, может сыну в ответ на вопрос «Куда мы едем этим летом?» сказать: «Мы — никуда»? Оказывается, все думали, что он поедет в Жулебино-Хуелебино, о котором каким-то образом узнали еще в январе, никто на него не рассчитывал, а он вместо подготовки ввязался в марафон, опозорил их на весь город, и прочая, и прочая. С последним Макс, кстати говоря, не сильно-то и спорил, хотя мог бы. «Сто девятнадцатый из девятисот пяти — это почти что первый из десяти!» — думал он порой, но вслух такое не решился бы произнести ни за что на свете. В итоге его запихнули в деревню вместо того, чтобы докупать на него билет, и теперь Макс, почёсывая мозоли на пальцах, шёл в ночи по просёлочной дороге, а вся остальная любящая семья в количестве мамы, папы и мелкого валялась где-то на берегу моря. Хоть и Азовского, самого мелкого и мутного в мире — Макс мстительно напоминал им об этом до самого отъезда, — но всё же моря. А Максу сейчас до ближайшей воды — искуственного пруда, вырытого около полувека назад, чтобы мыть в нём коров, — километра три пешком идти. Раздался шлепок, Макс на полном ходу влез ногой в незаметную в сумерках лужу посреди дороги, и ледяная вода жадно вцепилась ему в кроссовок. — Бля! — досада и раздражение взвились с новой силой, и их тут же зашвырнуло обратно подзатыльником. — Я те повыражаюсь, — довольно добродушно отозвалась бабушка в ответ на его изумлённый взгляд. — Под ноги гляди, красна девица, в облаках весной витать надо было. Дойдём до дома — дам тебе таз и щётку, помоешь свои шлёпанцы. — Ага, — сквозь зубы отозвался Макс, вытаскивая потяжелевшую ногу из грязи. — Спасибо, бабуль. В сумерках почти ничего разглядеть не удавалось, так что, пару секунд попялившись в никуда, но так и не выяснив масштаб катастрофы, Макс наугад потряс ногой, стряхивая глину, песок и ещё бог знает какую гадость. Ледяные капли зашуршали по листьям растущего возле дороги куста, окропили ему джинсы и второй кроссовок. — Да чтоб тебя! — Макс запоздало втянул голову в плечи и огляделся, но бабушка, не дожидаясь своего непутевого внука, уже давно ушла вперед. И довольно далеко ушла, между прочим. Дорога между участками, в свои лучшие годы будучи неплохой грунтовкой, сейчас представляла из себя две колеи от автомобильных колёс, а посередине тянулась узкая полоса невытоптанной травы. Единственный работающий фонарь на дороге горел участков за пять от того места, где Макс сейчас застрял. Жёлтый и слабый, он на последнем издыхании мерцал сквозь ночную дымку метрах в четырёх от земли, словно тоже только что прибежал сто девятнадцатым, и всё равно даже на фоне этого болезненно бледного света бабуля выделялась чётким ярко-чёрным силуэтом — будто фигура из театра теней. А трава у неё под ногами была удивительно зелёной. — Бабушка! Подожди! Максу показалось, что Нина Пална чуть притормозила, а затем под фонарём вспыхнул её ярко-жёлтый платок, и в следующую секунду бабушка, миновав пятачок света, скрылась во тьме за фонарным столбом. Как поплавок, когда рыба, заглотив наживку, уходит под воду. Макс впервые за вечер осознал, насколько же вокруг тихо: было слышно лишь, как еле заметно гудит далёкое шоссе, как стрекочут кузнечики или кто там, и как тихо и плавно изо рта у него вырываются облачка пара, обдавая теплом щёки и исчезая во тьме. Необычно и даже немного удивительно. Свежо. Макс невольно передёрнул плечами. Что-то зашелестело в кустах, совсем рядом, и Макс, прислушивающийся к окружающей обстановке, едва не оглох от неожиданности. Резко отпрянул в сторону, снова вмазавшись в лужу грязи, теперь уже другой ногой, — и неуверенно фыркнул. Ну чего он испугался, скажите, пожалуйста. Ха-ха, да ничего ж не происходит, бабуля его засмеёт, когда он вернётся. Снова шорох. «Да это птица какая-нибудь, воробей там или синица», — подумал Макс, натягивая посильнее рукава, пряча руки, и активнее затряс ногой. Снова дробный мокрый шорох от разлетающейся влаги — и вот Макс уже спешит вдоль тёмных вздыхающих изгородей и тёмных, без единого огонька, домов, стараясь не сильно глазеть по сторонам, чтобы не увидеть чего лишнего. Точнее, он бы и так ничего не увидел, но с него ж не убудет, если он внимательнее станет смотреть себе под ноги. Сегодня на дороге много луж. Мерцающий фонарь, как дряхлый одноглазый рыбак с трубкой в углу рта, равнодушно наблюдал за приближающимся Максом. У самого столба что-то блестело — и хоть Макс и торопился миновать освещённый кусок дороги и останавливаться не собирался, на те несколько секунд, что он проходил мимо, его взгляд буквально приклеился к этому странному ярко-красному пятну, блестевшему в мокрой траве. Миллионы мыслей пронеслись у Макса в мозгу, и только едва не навернувшись в темноте на очередной кочке, он пришёл в себя. Это была не кровь. Конечно, не она. Во-первых, кровь не бывает такой ярко-красной, а во-вторых, это было что-то круглое, как мяч. Точнее, на самом деле мяч. Ну и, в-третьих, откуда тут взяться крови, нервно подумал Макс, безжалостно растягивая рукава толстовки и прибавляя шагу. Грязный, заляпанный в чём-то зелёном, мяч просто лежал в траве, блестя боками, и будто спрашивал у Макса, чего ему, собственно, надобно. Мы закрыты, приходите завтра. Макс глупо хихикнул, переходя на лёгкий бег. — Боже, да что за ерунда, — пробубнил он себе под нос, — это же просто мя…ч, — он чуть язык не откусил, договорить оказалось невероятно трудно. В кустах вдоль дороги кто-то шуршал, двигаясь наравне с Максом в зарослях, чтобы замаскироваться под звуки его собственных шагов. И этот кто-то явно не ожидал, что Макс вдруг побежит. Спина и ноги напряглись, волосы зашевелились на затылке. Не успев осознать, зачем он это делает, Макс на бегу резко обернулся. Фонарь тускло мерцал в ночи, ровно посреди дороги в грязи лежал красный мяч. Призывно блестел. Покачивался. Так сначала Максу показалось. А потом он пригляделся и понял, что мяч не просто покачивается. Он катится. Спину обдало обжигающим холодом, он стремительно взобрался по рукам к самому сердцу и вцепился в плечи. Ярко-красное пятно, блеснув напоследок, нырнуло во тьму следом за Максом, и тот больше не оглядывался.***
— Ещё раз так дверью хлопнешь — выпорю! — недовольно отозвалась бабушка из кухни, когда Макс, задыхаясь, ввалился в дом и захлопнул за собой дверь. — Ну, ты, в трёх соснах заблудился, что ли? Чего так долго-то? Макс навалившись на дверь всем телом, судорожно щёлкал замками. Замок, цепочка, щеколда, ключ, колодка под порог. Макс пнул по клину пару раз, загоняя его поглубже, и только тогда его слегка отпустило. Он сполз по двери на пол, пыхтя и пытаясь отдышаться. Сердце грохотало в голове, будто от беготни Макса его сорвало с места и принесло куда принесло. Дверь, обитая тёмно-зелёной клеёнкой, была тёплой и мягкой, слегка пружинила у него под спиной. В прихожей было темно, пахло деревом и дымом. Бабуля, вышедшая на шум, снисходительно усмехнулась, глядя на раскрасневшегося внука, подождала, пока он скинет кроссовки и, вручив ему щётку, вернулась на кухню. На кухне было… хорошо. Пахло хозяйственным мылом и лаковым деревом, кружевные занавески на окнах задёрнуты. На плите свистел чайник, на полу перед духовкой стоял таз с водой, над которым клубился пар. Бабуля безжалостно швырнула кроссовки в тёплую воду, не обращая внимание на протесты меньшинства, и Макс, ноя, принялся закатывать рукава. Дощатый пол тоже был тёплым. И пока он нехотя орудовал щёткой в мутной мыльной воде, рассказывал Нине Палне о марафоне и математическом лагере, на душе у него тоже потеплело.***
Гришка, примериваясь к каждому шагу и обнюхивая землю в поисках сухих пятачков, трусил вдоль дороги по своим ночным делам. Сырость и серость колыхались волнами вокруг него, в носу щекотало от обилия запахов. Хотя, конечно, заметнее всего сейчас был запах воды. Держа хвост повыше, чтобы не окунуть его ненароком в лужу, он на всякий случай обернулся на Дом, и, стряхнув воду с ушей, уже направился было дальше, как вдруг уловил слабый шорох в кустах где-то слева. Застыл и насторожился. Мягкие кошачьи уши встали торчком, Гришка замер с приподнятой в воздухе лапой и повернул в сторону странного шума круглую пушистую голову. В траве под ногой одного из Огней что-то блестело. Гришка не спешил переходить через дорогу и обнюхивать этот предмет — для этого пришлось бы перебираться с травы через наполненную водой колею от Машины. К тому же, очень скоро Гришка и так понял, что видит перед собой чей-то Мяч. Не его — у него в Доме был Мяч поменьше, и его приятно было жевать задними зубами. Этот бы ему в рот не поместился. Гришка ещё пару секунд постоял на месте, дожидаясь, и шорох действительно повторился. Мяч качнулся, зашелестев травой, и Гришка в недоумении принюхался, пытаясь отыскать того, кто играет с этим Мячом в темноте. В следующую секунду Гришку выгнуло дугой, он раздулся до размеров дикобраза и оглушительно зашипел. Вспыхнули жёлтым пламенем глаза, в воздух взметнулись когтистые лапы, и когти блеснули в свете фонаря. Разевая пасть, кот рычал на шелестящий куст, держа когти в воздухе, наскакивал на него, постепенно срываясь на вой. Задняя лапа шлёпнула в лужу, и в этот момент куст замер. Шелест поспешно удалялся от дороги, затерялся где-то в глубине участка, словно его источник не выдержал кошачьего вопля. В соседнем доме распахнулось окно, в проход между участками, матерясь, что-то выплеснули, и Гришка замолчал. Ощетинившись, сверкая глазами, он стоял, вцепившись когтями в землю, и, хлеща хвостом в воздухе, настороженно вглядывался во тьму. Затем победоносно взмяукнул, запрыгнул обратно на траву и, с достоинством отряхнув намокшие задние лапы, удалился.
