Буераки-реки-раки, или Как я провёл лето

      Наверху было темно и тихо. Свет с кухни лился через перила, утыкался в потолок второго этажа, оклеенный старыми газетами.       Макс поднялся по ступенькам, пахнущим старым душистым деревом, поправил рюкзак на плече и огляделся, держа в руках телефон и освещая себе путь фонариком.       Слева глухая дверь, справа — его спальня. Прямо перед ним — даже шага нельзя сделать — туалет. Биотуалет. Он, как устрица, сидел в темноте на деревянной подставке, сбоку темнел рулон туалетки. Круглая ручка на двери отливала золотой краской.       Макс пару секунд постоял, водя фонариком по сторонам, будто блоггер, забравшийся в «заброшенный дом с привидениями», потом повернул направо.       Кровать с подушкой треугольником у стены. Покрывало. Ковёр с оленями на стене. Подняв головы от ворсистой воды, они вглядывались куда-то мимо Макса, и он, проследив за их взглядом, уставился в окно.       Розовые цветастые занавески, кружевной белый тюль. Обойдя стоящий на пути стол, Макс взялся за невесомую, на первый взгляд очень-очень старую ткань двумя пальцами, и увидел белую осыпающуюся краску на раме и капли извёстки на подоконнике. Паутину и парочку высохших комаров.       За окном шелестело и качало ветвями серое дерево. Сквозь кущу листьев проглядывали чёрные ветки, в развилках собиралась тьма.       Макс поспешил развернуться от окна. Бросил рюкзак на стул, включил лампу на столе и, руки в боки, остановился посреди комнаты.       Т-ос-ка.       Ковер на полу выглядел так, будто его положили лишь потому, что он не влез на стену целиком.       Пахло, однако, приятно. Старыми книгами, кажется, сухими листьями, немного — пылью. Макс вздохнул, вытащил из рюкзака чистые трусы и начал раздеваться.

***

      Через полчаса Макс, свернув покрывало в невнятный ком в ногах кровати и натянув простыню до подбородка, с тоской уставился в потолок. Подушка ему не нравилась — она была слишком прохладной, будто отсырела, и хоть он сто раз провёл по ней ладонью, избавиться от этого ощущения не получалось.       Потолок выбеленный, под извёсткой виднелись брёвна, на которых лежал пол чердака. Болтались на прозрачных струнах разноцветные прищепки. Жарко. Вентилятор бы найти. Есть он у бабушки, интересно?       Макс чертыхнулся, вскочил с кровати, вытащил из рюкзака папку для бумаги. Ножницы, линейка — даже не включая лампу на столе, довольствуясь скудным сумеречным светом из окна, он крутил из стороны в сторону квадратный кусок бумаги. Пополам, ещё раз пополам, выпростать, сложить. Острое бумажное пёрышко обретало всё больше и больше слоёв, а потом вдруг р-раз — у него появляется голова. Два крыла ложатся по бокам, и журавлик готов. Только после этого Макс перевёл дух — будто и не дышал всё это время, впрочем, журавлика он мог сложить секунд за тридцать, так что сильно это его не напрягло.       Он ногой выдвинул стул, сел, не убирая рюкзака, и уткнувшись подбородком в сложенные перед собой локти, глубоко вздохнул.       Журавлик — первый журавлик на новом месте, — от Максиных вздохов покачивался у его локтя, шевелил крылышками, словно бабочка, но Макс этого не видел. Ему было жарко и грустно.       Грустно… так. Просто грустно, без особой причины. Нет друзей, никто не любит, семье плевать на него, он один в дурацкой деревне, ни разу не целовался… жизнь пуста и бессмысленна. Порой ему самому становилось смешно от таких мыслей, но сейчас на него накатила хандра. Макс повернул голову, лёг на локти щекой и уставился на журавля. Глупая птица вопросительно уставилась в ответ.       Максу всегда казалось, что журавлики Садако Сасаки (хоть и не она их придумала) выглядят немного наивно, и поэтому, пару секунд посмотрев на носатую птичку, он снисходительно ткнул её в клювик, и его настроение потеплело на пару градусов.       Только что он собрал журавлика номер девятьсот пятьдесят один. До конца оставалось ещё сорок девять, а потом… потом бог знает, что будет. Макс подумывал взяться за другую версию легенды и складывать десять тысяч журавликов вместо одной. Потому что тысячи оказалось внезапно слишком мало.       Или можно перейти на слоников. Как там складывают слоников?       Макс вытащил из кармана рюкзака телефон, подумав пару секунд, захватил и наушники, и забрался обратно в постель. Начал с поиска видео-инструкций, полистал страничку их кружка на школьном сайте, пару других, пока складки и загибы не стали расплываться у него перед глазами. Но спать всё равно не хотелось, Макс потел, вертелся на простыне, выставляя наружу то одну, то другую ногу — обе сразу нельзя, чтобы не дразнить монстра под кроватью. Сон не шёл.       В какой-то момент вспомнил Кирилла — их местного вундеркинда: «Таблетки я не пью перед сном — голова от них болит. А вот мастурбация помогает, — невозмутимо оповестил он его однажды при разговоре уже на бог знает какую тему — она канула в Лету, а вот сам разговор просто не мог не врезаться Максу в память. — Процесс эякуляции…». Дальше Макс не слушал, уставился на тощего Кирюшку, как громом поражённый, а потом пришёл домой и перед сном проверил его слова.       Кирюшка оказался прав. Тогда, запершись в ванной и старательно работая руками, Макс даже задался вопросом — тот специально и целенаправленно изучал этот вопрос в интернете или узнал на личном опыте?       Так что, лёжа на незнакомой кровати на даче за несколько сотен километров от дома, Макс потихоньку мигрировал на бесплатные сайты с контентом, запрещённым для лиц младше восемнадцати лет. Одним глазом поглядывая на запертую входную дверь, он истратил половину припасённых бумажных платочков, прежде чем вытащить наушники из ушей и выключить экран.       Стало еще жарче. Он раскинулся на кровати, как морская звезда, мокрый, с дрожащими ногами и пульсирующей усталостью рукой, и лениво подумал, что даже если дрочка и не помогает бороться против бессонницы, это, бесспорно, приятное завершение дня.       И всё-таки, если Кирюшка уже с кем-то спал, это… ужасно. Это насколько же Макс… отстаёт…       С этой кошмарной мыслью он наконец заснул.       Дерево под его окном покачивалось под порывами ветра, ветви шелестели, как осенний прибой, а в узлах и развилках ползали тени, поблескивали внимательные искорки.

***

— МАКС! МА-А-АКС! — Макс подорвался на кровати, одновременно инстинктивно прикрывая пах руками, и ошарашенно захлопал глазами. В дверь грохотали, будто наступил сезон дождей в джунглях. — Тебя сколько звать-то?! Встаём-встаём, дружочек! — Ладно, бабуль! — инстинктивно завопил он в ответ и поспешил закрыть рот — ему показалось, что заходящееся сердце сейчас выскочит наружу.       Грохот прекратился, и Макс, откинувшись обратно на подушку, испустил долгий отчаянный вздох.       Ему в лицо сквозь занавески прицельно светило солнце. Макс внезапно понял, что ему напекло нос — он поднял руку, потрогал нагревшуюся кожу и улыбнулся.       Улыбка сморщилась и потускнела, когда он вытащил из вороха простыней телефон и взглянул на время — девять семнадцать!       Да что же это такое!       Спускался по лестнице Макс, раздражённо топая ногами и почёсывая затылок. Так же раздражённо заворачивал в кухню, однако при первом же взгляде на накрытый стол его настроение поползло вверх.       Он окинул заинтересованным взглядом блюдца, вазочки и тарелки, моментально выделив для себя самое главное, и бабушка, вернувшаяся с улицы, снисходительно поглядывала на него и на его переполненную тарелку. — Спалось на новом месте терпимо?       Макс поднял голову от тарелки и, продолжая жевать блинчик, активно закивал головой. В кухне был светло и тепло, с веранды через открытую дверь задувал лёгкий ветерок, кружевная занавеска на входе шевелилась, как морская пена.       Атмосферно.       Вот это слово, это ощущение. Макс даже на секунду перестал жевать и ещё раз огляделся, чтобы убедиться — действительно атмосферно. И даже душ на улице есть! Прямо как в мемах и анекдотах, и, впервые в жизни с таким столкнувшись, Макс даже почувствовал удовлетворение — как будто он тоже прикоснулся и приобщился к чему-то, с чем большинство уже давно знакомо. Он теперь в теме — тоже жил в доме с душем на улице. Ну, в идеале туалет тоже бы закинуть во двор куда-нибудь, но и так сойдёт. — Смотри, не подавись, — бабуля водрузила на стол напротив Макса огромную фарфоровую чашку с голубенькими цветочками по краю и села сама. Обхватила чашку двумя руками и внимательно посмотрела на работающего челюстями Макса. — Вкусно?       Вопрос как будто был с подвохом, но Макс этого не заметил — блинчики были пухлые, в лунках собиралось золотистое масло, сметана отдавала сладкой кислинкой, и всё было лучше некуда. И даже клубничное варенье можно было есть отдельно, так что он уже почти поменял свое мнение по поводу качества своих каникул.       В ответ на вопрос Макс снова закивал. Потом подумал немного и добавил голоса, одобрительно замычал, и бабушка довольно улыбнулась. — Тогда ешь, а после завтрака мы с тобой поработаем, — удовлетворённо произнесла она и отхлебнула чай.       Макс сначала даже подумал, что слишком активно жевал, и поэтому плохо расслышал бабулины слова.       Антонина Павловна усмехнулась, глядя в круглые, глубокие, до краёв наполненные изумлением Максины глаза, и подтвердила: — Да-да. Ты сюда не на курорт приехал, голубчик. Будем вместе жить, работать и по утрам блины трескать. Так-то.       Макс в очередной раз разочаровался в жизни, и до отказа набитый блинчиками рот лишь слегка смягчил этот удар.

***

      Макс выпрямился, вздохнул и вытер лоб запястьем, чтобы не запачкаться в земле. Кусты с полосатыми красными листочками тянулись вдоль проволочного забора. Сетку — сетку-рабицу, от нечего делать вспомнил Макс название спустя минут двадцать, — плотным ковром покрывали виноградные листья.       Шрамы украшают мужчин, это верно. Поэтому боль воспринимается как благословление и дар, возможность явить миру свой героизм.       Но что-то совсем его не тянуло показывать свой героизм, сидя под кустом барбариса и сердито глядя на ехидные сорняки у его корней. Зелёненькие, пышные, они крепко обвивали бордовые колючие стебли, по ним ползали муравьи.       Со шрамами же как дело обстоит: достаточно однажды пораниться — главное, серьезно так, с кровью, благородно и красочно, а потом всё заживает и — вуаля. Так что избегать боли никто не станет — даже наоборот. Чутка потерпеть — и в награду такая красота.       Это совсем не то же самое, что получить миллион уколов мелкими колючками, настолько пронырливыми и вездесущими, что даже перчатки не могут с ними справиться, потом полчаса их выковыривать, что тоже не шибко приятно, а через пару дней обнаружить, что ты парочку забыл и они загноились. Фантастика.       И самое досадное, что сорняки — чтоб их, — тоже были колючими! Будто крапива — только они не крапива, а плагиат, — они щипались и кололись, а обнаружить их можно было только одним способом: наугад сунуть руку в куст.       Чтобы дотянуться секатором до винограда у земли, Максу приходилось изворачиваться, как факиру в цирке — ему казалось, что его руки гнутся под немыслимыми углами, чтобы обогнуть и миновать ветви барбариса. За двадцать минут он обработал забор и газон вокруг трёх кустов, и решил, что пора передохнуть.       Бабуля же бок о бок с ним корчевала зловредные кусты голыми руками, бесстрашно сжимала в кулаках целые охапки, будто и не чувствовала этот миллион маленьких жгучих колючек, от которых пальцы ноют и горят. Небрежно отмахиваясь от веток, стремящихся выцарапать ей глаза, и это повергало Макса в уныние — от неё жалости и понимания можно было не ждать.

***

      Атмосферно, атмосферно… Херня это всё! Так думают только те, кто ничего в своей жизни не пробовал! Атмосферно, бля. Ничего особенного! Ничего атмосферного в мытье полов! Когда песок так противно скользит между гладкими крашеными досками и половой тряпкой. Ничего атмосферного в сидении под кустом, когда ноги затекают и в руки впивается пятьсот заноз.       Тот, кто от такого тащится, наверное, просто успокаивает сам себя, чтобы было не так досадно, что другие живут, окружённые благами цивилизации!       День, однако, прошёл быстро. Они с бабулей почистили кусты барбариса, она сводила его к колодцу в конце улицы, и они принесли домой по две пятилитровых баклажки чистой ледяной воды.       Колодец Максу понравился: стоя в закутке между участками на перекрёстке, он выглядел, как маленький деревянный теремок, покрашенный голубой краской. Сбоку — маленькая дверца с навешенным на петлю крючком и чёрная кнопка, как на старом аттракционе. А из стены торчал железный мокрый кран.       Если нажать на эту кнопку, то из крана текла вода, и нужно было только подложить под бутылку деревяшку, чтобы она стояла под углом.       Когда они, переваливаясь, как утки, возвращались обратно, бабуля показала Максу участок сторожа, и что-то неуловимо странное Максу почудилось в этом сером заборе, заросших оранжевой плесенью досках. Дом — тоже серый, стоял за забором где-то в глубине участка, прячась за разросшимися кривыми деревьями, и из-за ветвей виднелась только покатая крыша и край чердачного окошка — будто дом подглядывал за проходящими мимо.       На участке было тихо, как будто его отделяла от всего остального СНТ тонкая прозрачная стена. — Его зовут Тихон Валерьевич, — походя объяснила бабуля. — Он запирает на ночь ворота на въезде, так что если отправишься шляться по округе, то смотри — допоздна не задерживайся, а то придётся через забор лезть — ты до него не докричишься. Хотя, — Антонина Пална улыбнулась, — перелезть там нетрудно, это я тебе на собственном опыте говорю, — и она подмигнула изнемогающему под тяжестью баклажек Максу.       Макс мысленно закатил глаза: «Интересно, а почему сторож не живёт рядом с воротами, если это так важно?» Но в этот момент руки ему прострелило болью, бутылки одновременно ударились ледяными глыбами ему по коленям, и он потерял интерес ко всему кроме того, сколько же им еще тащиться, блин! Когда они шли к колодцу, разве дорога не заняла всего пару минут?!

***

      Вечером Макс снова столкнулся суровой реальностью.       На улице темно. На улице — комары. И душ, чтоб его, — тоже на улице.       Бабуля пожала плечами и сказала, что надо было озаботиться этим до захода солнца, а теперь уж ничего не поделаешь, и Макс едва не выругался во весь голос: «А не нужно мне было об этом заранее сказать?!» Мама с папой точно с ней сговорились — иначе никак. За то, что не выбрал математику? Это же так тупо!       «Что ж, ладно! Думаете, сломаете меня? Не дождётесь! Я буду наслаждаться своим пребыванием здесь, несмотря на ваши жалкие потуги мне всё испортить!» — и, гордо топая ногами и размахивая полотенцем, Макс направился на улицу.       Через полчаса он пулей влетел в дом, взлетел по лестнице, едва не роняя полотенце, и грохнул дверью комнаты.       Душ на улице — тоже гавно! Там грязно, листья, еловые иголки, комары, голодные как волки, противный ветер и ледяная вода!

***

      На часах было около десяти вечера, но они с бабулей, выпив чаю на ночь, уже разошлись по комнатам. И теперь Макс сидел на стуле, поджав под себя ноги, и, зависнув, смотрел в никуда.       Вот уже два дня вечером, наученный горьким опытом, Макс плескался в душе заранее — хотя и душем-то назвать это можно было с натяжкой. Каркас из белых металлических балок, обтянутый брезентом, и огромная пластиковая бочка с крантиком над головой. Воду следовало наливать в эту бочку с утра, чтобы за день она прогрелась, и не пришлось кипятить чайник и набирать тазик.       Оказалось, что, чтобы помыться, кому-то нужно сделать миллион других вещей — например, не забыть труселя или полотенце, но Макс приноровился.       Он почесал пятнистое от комариных укусов колено и, поморгав, наконец оторвал взгляд от стены.       На столе перед ним стояла старая — Максу почему-то хотелось подумать про неё «пожилая», — лампа — бежевая, с ножкой, похожей на трубу от пылесоса. Она иногда мерцала, будто переводила дух, и Макса успокаивал её жёлтый свет: «атмосферный, чтоб его», — он усмехнулся.       В плафон залетела мушка, и из него посыпалась пыль. Она кружилась в старом электрическом свете, как снег, и Макс следил за пылинками взглядом, пока они не разлетелись. Потом его руки сами собой потянулись за бумагой, и вот он уже выпускает журавлика из ладоней — как голубка на свадьбе. Всё-таки не слоника. Время для слоников пока не пришло — Максу хотелось добить до какого-нибудь круглого числа.       Он снова задумался — всё тело потяжелело, будто слегка оплыло, словно он был пластилиновой фигуркой, — и мысли унеслись куда-то далеко-далеко, почти так же далеко, как сейчас были его родители и брат. Мишка. Белобрысый, толстый — хоть мама и запрещала Максу так о нём говорить, папа тоже звал младшего «толстяком», так что и Макс не отставал.       Они вяло, но непрерывно, денно и нощно сражались за своё место под солнцем в масштабах одной ячейки общества, однако оригами удивительным образом объединяло и обогащало обоих братьев. Мишке нравились Максины журавлики, но выражал своё одобрение он довольно забавным способом, доступным трёхлетнему ребёнку — жевал их. А когда от птички в прямом смысле слова оставалось только мокрое место, начинал реветь. Сколько Макс на него бумаги перевёл — не описать словами, добрая половина из девятисот с хвостиком журавликов встретили смерть в слюнявом ротике его братца.       Мишка радовался, Макс успокаивался. Мама паниковала, что брат подавится, папа — отмахивался, мановением пальцев выуживал у Мишки из-за щеки бумажные комочки и напоминал Максу прятать модели в коробки.       Макс потянулся за журавликом, чтобы успокоиться и настроиться, и у него это получилось. Он так и уснул на стуле, до последнего момента глядя в стену и витая мыслями где-то далеко-далеко, а белый журавлик на углу стола шевелил крылышками, будто от ветра, хоть никакого ветра и не было.