Король Покрышек

Артуру снились странные вещи. Реальность сплеталась с выдумкой, словно первичная структура белка — ровная цепочка аминокислотных остатков — переплетённая, перекрученная водородными связями. Его сны — мосты ковалентных связей — придавали всем этим плетениям форму. Иногда это были мурашки по коже, будто мягкое прикосновение смерти, цветущее в лёгочных альвеолах, и по-февральски ледяная вода. Цвета, яркие и незнакомые. Волокнистая текстура полотна, просящая, жаждущая касания кисти. Рассвет — алый, недостижимый и неизбежный. Когда-то это было море. Спокойное, замершее в штиле, но всегда готовое к движению, словно бывалый солдат на посту. Синее бескрайнее море сменялось серым лондонским пейзажем под ногами, и плыть по воздуху было так же легко. Так же опасно. Были ещё сны. Много снов. Перед самым пробуждением, за мгновение перед концом, Артуру чудилась тяжесть меча в ладони. Красные плащи с вышитым золотом драконом, распахнувшем пасть в немом рыке. Белые башни забытого замка. И почти ничего больше.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Правительство, или то, что от него осталось спустя десятилетия после катастрофы, открыто преследует Детей Бездны. Считается, что конечная цель этого объединения — повторение Раскола. Окончательное уничтожение жизни на Земле. Или что-то в этом роде. Башни, Убежища и любые статичные объекты инфраструктуры были оборудованы защитными рунами. Королевская служба была уверена в том, что такие меры были универсальной защитой против вторжения. Мерлина это всё ещё забавляет. Тонкие белые линии шрамов складываются искусным геометрическим рисунком по его правому предплечью — их сложно не заметить в те редкие моменты, когда Мерлин расстаётся со своим верным плащом или закатывает рукава. Их грани врезаются в кожу короткими кривыми зубцами, а сама поверхность белой кожи шрамов выглядит неровной. Точно такой же рисунок выстроен на цокольном этаже Башни. Похожие руны были и в Доме Прокажённых. Магия в понимании нынешнего века для своей работы требовала рунных печатей — антиподов обычных защитных рун — словесное заклинание и внутренний «поток» связи с Бездной. Книга, принадлежавшая некой Мэриэм Сомерсет, признанной Дочерью Бездны, несомненно представляла бы интерес для Башни и для самой Королевской службы, если бы только её содержимое могло бы объяснить чуть больше о природе Детей Бездны. Вот только это было не так. Внутри чёрной книги, найденной в убежище ведьмы, помимо старой фотографии, прячутся лишь истории. Небольшие рассказы о волшебстве и приключениях. Все со счастливым концом. Только на самой последней странице чернильными крючками магии выведено послание, понятное лишь носителю магии. Руководство Башни легко соглашается на условия, когда слова будто сами собой вырываются из уст Артура. Красная печать поверх тусклых чернил на желтоватой бумаге — и Артур сделал то же, что и отец когда-то в своём завещании. Не оставил дорогу назад.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Мерлин поднял голову, устремив взгляд в зенит. Небо как раз пересекал косяк перелётных птиц. — Скоро похолодает, — сказал Артур, в который раз уже перетянув ремень, крепящий винтовку на спине. Он так и не привык к ней за всё это время. — Да, так и есть, — ответил Мерлин отстранённо. Временами Артура это беспокоило. (Временами он почти надеялся, что Мерлин всё же поддастся соблазну и упорхнёт куда-нибудь далеко-далеко, несмотря на последствия). — Сколько лет мы уже здесь? — спросил Артур, чтобы вырвать спутника из его раздумий. Холодный осенний ветер цеплял их одежду. Тусклое солнце освещало всю долину от высохшего русла реки — никаких продвижений в этом направлении — и до подступа к пустоши. Отряд дожидался его на другой стороне, снимая показания датчиков на границе поражённых земель, но Артур не спешил. — Десять? — Мерлин нахмурился. — Четырнадцать. Я знаю тебя почти половину своей жизни. — Уже так долго? Артур пнул камень перед собой. Мерлин вздрогнул и ниже надвинул капюшон на лоб. Он заговорил тихо и быстро: — Прости, для меня время будто бы течёт иначе. Я и не подозревал. Я… Артур тяжело вздохнул. — У нас не так-то много времени осталось, да? Камень за пазухой уже какое-то время не давал о себе знать, и Артур бывало забывал о заклинании вовсе. В последние годы Мерлин и сам периодически оговаривался, нарушая с таким трудом выстроенную картину. — Времени до чего? — спросил Мерлин и снова устремил взгляд к птицам и их ровному полёту. (Ха). Когда Дом Прокажённых рухнул, а Артур оказался посреди его обломков на грани смерти, Мерлин спас его и рассказал правду. А потом рассказал ложь. И только одна из этих историй предназначалась Артуру. (То, что случилось с Блэквудским художником, слишком сильно сказалось на нём, раньше он так не поступал). Память — зыбкое болото. Он тонул с каждым днём всё больше, пока неизбежная участь его не настигла. Магия, в конечном итоге, всегда требовала баланса. (Это было слишком сильно похоже на то, что случилось с Артуром, с тем самым Артуром, с которого всё началось). Она была честна, но в своей честности чрезвычайно жестока. (Он тогда тоже ничего не мог сделать). — Ещё года три, может, четыре, — сказал Мерлин, не оборачиваясь. — Не забивай себе этим голову, Карлос.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Иногда Артур засыпал слишком крепко. Так крепко, что он был уверен, что сном была Башня и мир за её пределами, а реальность ждала его лишь за плотно закрытыми веками. Из высоких окон лился серый свет пасмурного утра, а со стола на него смотрели стопки пергамента и рисованные от руки карты. Рыцари вокруг него были увлечены разговором, но Артуру не удавалось расслышать ни слова. Их голоса звучали всё глуше, а силуэты искажались. Иногда ему казалось, что они носили маски. Иногда ему казалось, что под масками не оставалось ничего вообще. Гвейн хлопнул Персиваля по плечу, а вот Леон указал Ланселоту на какую-то точку на карте. Элиан притянул к себе стопку свитков. Кто-то рассмеялся. Голову тянул вниз неподъёмный вес короны. Она тянула его глубже и глубже, туда, где недвижимая тяжесть сдавливала грудь, а свет не проходил сквозь толщу воды. Женщина улыбалась ему широкой улыбкой, от которой на её бронзовых щеках возникли ямочки. Узорчатая корона, словно влитая, сидела на её чёрных кудряшках, поблёскивающих в алом закатном свете. — Я знала, что ты однажды вернёшься, — говорила она голосом из его снов. — Прошу, останься. Артур никогда не мог найти её в других лицах, а потому она всегда оставалась неизменной. И он так редко вспоминал её, что почти забыл имя. Иногда ему казалось, что её никогда не существовало. Камелот рухнул. Ничего не осталось. Был только Мерлин. И сказка об Альбионе.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Осеннее небо алеет в рассветном зареве. Мороз бежит по щекам от свистящего ветра, а ресницы покрыты тонким слоем инея. Птичьи глаза внимательно следят за ним с ветви ближайшего дерева. — Здесь мы расстаёмся, — говорит Артур своему отряду. Они находятся на самой границе ущелья Бездны, в уголке её тонкой смертоносной улыбки. Отсюда открывается прямой путь в пустошь. Прямой путь в горы. (Сестра ждёт его там). Все, кроме, разве что, Гвейна, заговаривают одновременно. От этой какофонии тут же начинает болеть голова, а звон в ушах приобретает почти знакомую глубину. — Я уже подписал бумаги в офисе Башни, — говорит Артур всё тем же твёрдым голосом, перекрывая их всех. — С этого дня моя должность переходит Льюису. Решение окончательное. Они замолкают. — Зачем делать это здесь? — спрашивает, наконец, Леон. И вопрос справедлив. Зачем он целые сутки вёл их к границе ущелья, если мог всё рассказать ещё в штабе? А ещё вопрос глупый до невозможности. (Они с Мерлином на самом-то деле не такие уж и разные). — Я надеялся на одно последнее совместное путешествие, — говорит Артур и криво улыбается. Ему впервые неловко, что он не знает их имён. Что он привёл их сюда, облачив в маски, которые сам и создал. Будут ли их черты частью новых масок? И, глупость какая, это снова не важно, потому что горы зовут его к себе. Рокот судьбы, отчаянная неизбежность. Слова сливаются в кашу за звоном в ушах. Артур давится коротким объяснением, которое ничего на самом деле не объясняет. Они прощаются, пожимают друг другу руки. Чужая кожа на ощупь тёплая, несмотря на холодный ветер вокруг, — и это единственная точка соприкосновения с реальностью. Его ноги и руки движутся сами по себе, а голос не дрожит и не сбивается. В сердце у Артура зияет дыра, холодная, притягательная и всепожирающая, и всё же он едва может прочувствовать её границы, не то что глянуть внутрь. Он никак не может избавиться от чувства, что прощается не со своими верными товарищами из Башни, которых знает уже почти десятилетие, а с чем-то совершенно иным.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

В комнате пахло этанолом и фенолом, а ещё — застарелой сыростью. На подоконнике скопился толстый слой пыли, а возле потолка широкой сетью стелилась паутина. Большой паук сидел в самом её центре и обматывал в плотный белый кокон попавшуюся в ловушку муху. (Мэриэм в детстве до ужаса боялась пауков, тряслась от одного их вида, но теперь ей, похоже, было всё равно). Если бы не запах антисептиков и рабочая капельница возле кровати, можно было бы подумать, что палата была заброшена. Возможно, дело было в том, что это была чуть ли не единственная палата во всём здании, где пациент не сменялся раз в неделю. Наверняка персоналу полагалось чистить комнаты только перед новым пациентом. А может, они не заботились об этом вовсе. Обычно в Дома Прокажённых попадали жертвы пустоши, поэтому в этом не было бы ничего удивительного. Артур сел на стул возле кровати… (Нет, не так). Карлос сел на стул возле кровати. (Она была его сестрой, в конце концов). Мэриэм лежала на кровати, и тонкий прозрачный капилляр тянулся от её вытянутой из-под хиленького одеяла тонкой руки. Она была бледной, как смерть, и круги под её глазами были темнее, чем при прошлом его визите. Она улыбнулась ему. Отец всё ещё был в коридоре: разговаривал с врачами, продлевая лечение очередным денежным взносом и кривой широкой росписью в десятке бланков. Карлос всё равно бросил быстрый взгляд на закрытую дверь палаты, но потом коротко улыбнулся в ответ и осторожно сжал её ладонь в своей. — Привет, — сказала она ему, голос её был хриплым, словно она уже долго не произносила ни слова. — Привет, — ответил он и отпустил её ладонь, — ты как? — Как и всегда. Хуже. Я просто хочу вернуться домой. Карлос вздохнул: — То, что тебе снова хуже, значит, что лечение останавливать нельзя. — То, что от лечения становится хуже, значит, что лечение какое-то неправильное, — ответила она, поморщившись. — Ничего не нужно было лечить в первую очередь. Всё было в порядке до того, как отец запихнул меня сюда. — Это не шутки! Поражение Бездной это… — Это чушь собачья! Никакого Поражения Бездной не бывает, это лишь оправдание, чтобы пичкать меня непонятными лекарствами! — Её щёки раскраснелись от гнева, она попыталась приподняться в кровати, но сил на это ей не хватило. Мэриэм уставилась в потолок. — Ты ведь веришь мне? — спросила она тихо. Карлос прикусил губу до крови. — Неважно, верю ли я или нет, — сказал он, наконец. — Тебя не выпустят отсюда, пока ты не покажешься им здоровой. Она вздохнула. Они уже не раз начинали этот разговор. Мэриэм снова перевела взгляд на него и слабо улыбнулась: — Мне снится странное в последнее время. Мне снится, как за тобой по пятам следует огромный ворон в шерстяном плаще. Карлос безмерно обрадовался смене темы: — О, и что он делает? — Спасает тебя. Когда ты раз за разом оказываешься в шаге от Бездны, он осторожно тянет тебя обратно. Дальше от края. А ты всё продолжаешь подходить к обрыву, словно Бездна зовёт тебя. — А тебя она не зовёт? — Нет, — Мэриэм поджала губы. Ох, она всё так же не умела лгать. Похоже врачи всё же были правы. — Я даже не видела её никогда, — сказала Мэриэм. — Только во снах. — Врачи здесь помогут тебе… В глазах её заиграли искры. — Не начинай даже! Это место не просто так зовётся Домом Прокажённых. Большая часть здешних лекарств нужна только для того, чтобы бедолаги стонали от боли не так громко. Днём, по крайней мере. Ночью я их слышу прекрасно. Да они как будто умирают у меня под боком! Жертвы пустоши. Дома Прокажённых были последним пристанищем тех, кто хотя бы единожды испил заражённую воду или отведал поражённую пищу. Или всего лишь находился в пустоши слишком долго. Дни их были сочтены. Но Мэриэм никогда не была в пустоши, никогда не пересекала проломы Бездны или наросты горных хребтов, разбросанных сетью шрамов по всему телу Альбиона, как вечное напоминание о Расколе. Мэриэм выросла в Столичном Убежище так же, как и Карлос. Они оба ели здоровую пищу и пили чистую воду с рождения и до их общего четырнадцатилетия. После этого стали происходить странные вещи. Мэриэм больше не могла пересекать рунный круг на входе в столовую подземного комплекса без приступа рвоты. Однажды плакаты на стенах её комнаты загорелись сами собой. Иногда её глаза начинали мерцать золотыми искрами. И всё же её не мучали смертельные симптомы жертв пустоши. Она была полностью здорова. (До того, как оказалась тут). — Других больниц нет, — сказал Карлос. — Ты и сама знаешь. — Тогда я не хочу быть в больнице! Её поразила Бездна, так говорил медперсонал. Мэриэм прописывали множество сильнодействующих препаратов, она жаловалась на жжение под кожей, на чрезмерную сонливость и головокружение. Она почти не могла есть, потому что от лекарств её постоянно тошнило. Головная боль не покидала её. На потолке палаты были выгравированы руны, которыми убежища защищали от нападения Детей Бездны. Карлос тяжело вздохнул: — Я не могу это исправить, прости, — он попытался улыбнуться ей. — Но всё же я принёс кое-что, что может поднять тебе настроение. Он вынул из кармана ровное красное яблоко — истинное чудо подземных теплиц. Её глаза округлились. — Ты в прошлый раз жаловалась, что еда тут скверная, — Карлос осторожно вложил яблоко в её худую ладошку. Они синхронно бросили взгляд на дверь, но та всё ещё оставалась закрытой. Мэриэм очень медленно приняла полусидячее положение, и, снова глянув на дверь, вгрызлась в яблоко. Она не сказала спасибо, но Карлос этого и не ждал. Он вынул из сумки потрёпанную уже книжку с чёрной обложкой, проследил пальцем край фотографии, высовывающийся между страниц вместо обычной закладки, и по нему открыл страницу, на которой они остановились в прошлый раз. — Всего два рассказа осталось, — заметил он. — В следующий раз дочитаем. Придётся искать что-то новое. — Да можешь хоть свой учебник по химии притащить, — только и сказала она, обессилено откинувшись обратно на подушку, осилив едва ли половину яблока. — Ты ничего не поймёшь же. — Плевать. Всё равно веселее, чем целый день смотреть в потолок, — Мэриэм поморщила нос. — Читай уже, пока отец не вернулся. Он прочистил горло и начал читать. Вслух и с выражением. Она — как и всегда — улыбнулась.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Артур направляется к горам. Ветер пустоши, жёсткий и непокорный, треплет его волосы и одежду, словно пытается присвоить очередной трофей. Вдали тут и там виднеются вросшие в землю скелеты зданий и косы растрёпанных проводов. Пыль забивается в ноздри, а солнце слепит нещадно. Ему мерещится детский смех и гул электричества. Гудки машин и самолётный рокот высоко над головой. Но вокруг всё так же ничего: лишь свист ветра и пыльный песок. Горы издали скалятся на него своими острыми вершинами, прорезающими небосклон. Каждый шаг словно сон наяву, словно ноги больше ему не принадлежат. Он будто Порождение Бездны, неумолимо движущееся к собственной погибели в поисках того, что восполнило бы ту самую неуёмную жажду. Он не делает перерыва на еду и на сон. Он идёт вперёд и вперёд по уничтоженному городу, когда-то в одночасье обратившемуся в пыльную пустошь. Как и Блэквуд, утопленный собственным водохранилищем, старый город зовёт его. Артур чувствует усталость, навалившуюся на него, как кирпичи Дома Прокажённых, как вся толща вод Авалона. Как смерть. Он так нестерпимо устал, и даже усталость его бренного тела, больше трёх суток не знавшего ни секунды отдыха, не может сравниться ни на йоту с этим непосильным грузом. Останки города зовут Артура тихим хором звонких голосов, встречая словно старого друга. Словно вернувшегося издалека сородича. И охотно принимает в свои холодные объятия, когда у Артура, наконец, подкашиваются ноги.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Город тонул в тишине и, словно давнишний утопленник, был промёрзлым насквозь. Очередной мазок краски по картону — рваная красная линия поверх тёмно-коричневой бумаги, пропитавшейся тёмным маслянистым следом. Следующая — жёлтая, и совсем немного — белая. Осталось лишь их смешать. В полумраке утренних сумерек точный оттенок не разглядеть, действовать приходилось почти наугад, по памяти, по знакомому весу кисти в руке и неизменно-ярким — едва ли не кислотным — цветам самой дешёвой краски, какую только можно раздобыть в городе. Одну из тех, что выцветали на солнце в первый же месяц. Но много времени и не требовалось: ровно столько, чтобы закончить картину. Вот только руки дрожали от холода и попадать по кривому пятну краски на импровизированном мольберте было сложно. А небо меж тем светлело. Вот-вот — и мгновение исчезло бы вновь. Тёплая ладонь обвила его запястье. — Ты снова здесь, — сказал Мерлин с тихим смешком, глаза его сияли расплавленным металлом — золотом, раскалённым до свечения. Жидкое тепло поплыло по венам Артура, словно горячительный напиток или тепло шерстяного пледа. Руки перестали дрожать. — Отсюда рассвет видно лучше всего, — сказал Артур, указывая на просвет между домами. Их пустые стеклянные глазницы пусто взирали на проулок. Высоко в небе, оставляя за собой длинную сияющую черту, летел самолёт, своим стальным пузом поблёскивая в лучах едва выползшего за горизонт солнца. — Неужели это так важно? — спросил Мерлин, отстранившись, словно забирая с собой частичку тепла. — Повторить тот рассвет в Блэквуде? — Непременно, — Артур хмыкнул и повторил росчерк самолёта на полотне одной длинной чертой. Словно раскол посреди неба, проделанный клювом стального феникса, обожжённого, словно легендарный Икар, о солнечный жар. Обречённого перерождаться снова и снова каждое утро по часам лондонских аэропортов. — Я и не поверил бы в твою тягу к искусству, — сказал Мерлин, обрывая его мысль. — Не королевское дело? Мерлин передёрнулся и обнял себя руками: — Нет… Я… Рассвет в холоде такой алый. Словно знамя Камелота. А солнце — будто вышитый золотыми нитями дракон. Артур задумчиво промычал что-то невнятное. Снова что-то не так было с цветами. Снова что-то не то. Солнце уже взошло, и город стал наполняться первыми голосами. Трудяги шли на утреннюю смену, едва минуя запрятанный посреди города закоулок. Дым, пар и смог начали заполнять воздух с очередным дуновением ветра. Повеяло свежей выпечкой от ларька ниже по улице. Город-утопленник снова задышал полной грудью. — Что-то плохое грядёт, — сказал Мерлин, ничего не разъясняя, как и всегда. — Мне так невыносимо, что я ничего не способен изменить. Величайший волшебник всех времён! Он горько усмехнулся. — С королём, бродяжничающем по лондонским трущобам, ожидать большего не стоит, — парировал Артур с лёгкой тенью улыбки. — Авалон делает тебя тем, в ком Альбион нуждается. Когда-то ты был воином, теперь стал… — он небрежно указал рукой на расписанное полотно. — В этом должен быть какой-то смысл. Во всём этом должен быть какой-то смысл. — Мерлин, — сказал Артур, и это имя на его устах казалось заклятием, и кашель, сидящий глубоко под грудиной, отчаянно пытался вырваться наружу вместе с закипающей кровью, — а что если смысла не окажется? Что тогда? Что если он так и не успеет закончить тот самый рассвет? Не успеет до того, как захлебнётся алой жижей в собственных лёгких, словно Блэквуд под своей плотиной. — Тогда мы встретимся снова, — ответил Мерлин тихо. — Снова и снова. Артур, отложив кисть в сторону, взял его ладони в свои и ничего больше не сказал.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Треск пламени смешивается со свистом ветра. — Просыпайся, — говорит Мерлин, птичий клёкот вторит его голосу. — Нас ждёт долгий путь. Когда Артур всё же открывает глаза, то его встречает бездонное звёздное небо над головой. Млечный путь тянется от горных хребтов и до лесополосы на противоположной стороне котлована пустоши. Звёзды мерцают в атмосфере, переливаясь и мигая, словно крошечные маячки индикаторов огромной машины. Пламя шипит, и языки его рвутся и пляшут на ветру, рисуя кривые дёрганные тени. Мерлин упрямо ковыряет сухой веткой тлеющие угли, которые вот-вот норовят затухнуть окончательно, проиграв неравную битву с ветром. — Останемся ещё ненадолго? — предлагает Артур. Его ноги ощущаются чугунными, а кожа словно чешется изнутри. — Ещё чуть-чуть, — неохотно соглашается Мерлин. Его сгорбленная фигура излучает усталость. Артур поворачивается набок, подтягивая сползший с плеча плащ, служащий ему одеялом. Под собой он ощущает плотную ткань наполовину разложенного спальника. Он осторожно достаёт из нагрудного кармана круглый шершавый камень — лёгкий и странно хрупкий. Взгляд Мерлина устремляется к нему. Золотые искорки пляшут по его радужкам, словно блики пламени. Артур сжимает камень в ладони, пока поверхность не отогревается хотя бы немного. Шорох перьев заставляет его обернуться. Пернатое чудище нависает над ним, защищая от свиста ветра и взгляда звёзд. — Ты никогда не спрашивал, — шепчет Мерлин в собственное оперение. — Ни разу за эти годы. Можешь спросить, я не обижусь. — Откуда перья? — спрашивает Артур так же тихо. — Раньше ты мог обращаться птицей безо всяких проблем. — Я… Когда ты… Когда Артур исчезал, это всегда было болезненно. Но в прошлый раз я… Я предпочёл стать птицей и улететь. Надолго. Очень надолго. Трансформация обратно прошла не слишком хорошо. — И всё же ты выглядел обычно, когда мы только встретились. Мерлин хрипло усмехнулся. — Я могу поддерживать прежний облик. Только это сложно. И в последнее время у меня почти не осталось сил. — Скоро станет легче. — Да. Станет. В коконе перьев становилось тепло, будто под плотным пуховым одеялом, и Артур провалился в дремоту. Последнее, что он помнит, тихий голос Мерлина: — Но я не хочу, чтобы становилось.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

От болезни стали дрожать руки. Артуру подумалось, что, наверное, он не должен был прожить так долго, если бы не постоянное присутствие Мерлина под боком. Мечта о Блэквудском рассвете оставила его уже почти что год назад. Смысл его существования стал чем-то другим. И это не могла изобразить кисть лучшего из художников. Как и любой февральский утопленник, погребённый под ледяной водой, он всем своим существом тянулся к теплу. Все эти годы спустя. — Сколько деталей корабля можно заменить, прежде чем корабль перестанет быть первоначальным кораблём? — спросил он у Мерлина очередным мёрзлым утром. Они сидели, соприкасаясь плечами и бёдрами, на холодной земле в проулке напротив старой церквушки на краю города. Рассвет был необычайно красивым в своём буйном переливе цветов, гораздо более достойный оказаться на полотне, чем все те скучные и однообразные красно-жёлтые пародии старой открытки с блэквудской свалки. Ему вдруг стало так жаль всех этих впустую потраченных лет. — Важно ли это, — проговорил Мерлин медленно и сонно, — если без замены досок он всё равно затонет? Артур чувствовал себя настолько же уставшим. Всё его существо желало лишь уснуть и не проснуться больше. — Может лучше дать старому кораблю затонуть и построить новый? — всё же спросил он. Мерлин опустил голову ему на плечо. Он прекрасно понимал, что они говорили совсем не о кораблях: — Это не сработает, если и я утону вместе со старым кораблём. — Что мешает тебе сойти со старого корабля? Мерлин тихо и болезненно рассмеялся. — Я уже даже не знаю, что меня может ждать за пределами старого корабля. Я так долго ставил целью латать дыры и менять доски, что все остальные корабли уже начали строить из металла. Артур закашлялся. Что-то пузырилось в его лёгких, вырывалось с хрипами и короткими выдохами. Мерлин приложил ладонь к его спине, и кашель ослаб. — Я просто не хочу, чтобы корабль тянул тебя на дно за собой, — сказал Артур с тяжёлой одышкой. — В конце концов, единственная корона, которую мне суждено носить — венец Короля Покрышек затонувшего Блэквуда. — Иногда я искренне жалею, что в самом деле не могу пойти на дно вместе с кораблём, — сказал Мерлин и обнял его крепче. — Но я не хочу больше, чтобы ты был королём. Даже покрышечным. Мы ничего не должны Авалону. Ты можешь быть кем угодно. Я просто хочу, чтобы ты был рядом, вот и всё. И если от своего смешного звания ты отказаться всё же не в силах… Хочешь, мы будем Королями Покрышек вместе? Артур тихо рассмеялся, и, хотя каждый вдох приносил с собой новую волну боли, он улыбнулся. Он хотел сказать: «Это противоречит правилам, король может быть только один». — Мерлин… — дыхания ни на что больше не хватило. Кашель сошёл на нет, но воздуха в лёгких не находилось по-прежнему. Артур не хотел говорить Мерлину, но магия больше не помогала ему. Уже несколько месяцев. — Спи, — сказал Мерлин. — Наступит новый рассвет, и мы увидим его вместе. На прежнем корабле. В наших покрышечных коронах. Артур послушно закрыл глаза. И не открыл больше.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Жаркий летний день был в самом разгаре: солнце нещадно палило, а ветер сошёл на нет. Артур давно избавился и от куртки, и от кевларового жилета. Он и рубашку бы снял, но тракт проходил десятки километров по пустынному плато, и никакого укрытия от солнца на пути не было. Мерлин то появлялся, то исчезал, разведывая маршрут впереди. Его привычно тёмный плащ и шейный платок куда-то испарились, а рукава просторной рубахи были закатаны до локтей. Босые ступни легко ступали по сухой земле, а жара, казалось, его не беспокоила вовсе. Артур бросил беглый взгляд на сетку шрамов на руке своего спутника, и Мерлин приподнял брови в немом вопросе. — В Башне защитные руны образуют точно такой же рисунок, — сказал Артур. — О, — Мерлин покачал головой, — я никогда не присматривался. — Разве… — Артур запнулся, — разве этот рисунок не должен останавливать магию? Мерлин рассмеялся. — Нет. В конце концов, ты же не думаешь, что они сами создали эти руны? О, нет. Это моя собственная выдумка. — Но зачем? — Артур нахмурился. — Это… экстренный стабилизатор. В некотором роде. После Раскола магия в мире стала крайне нестабильной. Даже мне было сложно контролировать её в первое время. Он медленно провёл кончиками пальцев по рунному рисунку на своей руке и продолжил: — Когда живёшь так же долго, как я, начинаешь сам придумывать правила. А они начинают работать, пусть и не всегда так, как предназначалось. Мерлин улыбнулся и подмигнул Артуру. В глазах его ярче, чем ослепительное солнце в зените, сияло жидкое золото.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

В палате пахло застарелой сыростью, этанолом и фенолом. Паутина в углу комнаты растянулась почти до середины потолка, переплетаясь с узором рун. Дополняя и нарушая прежнюю схему. Карлос не закрыл за собой дверь, и с коридора доносились голоса врачей и тихие поскуливания безнадёжно больных пациентов Дома Прокажённых. Он блекло улыбнулся и, не присаживаясь, протянул чёрную книжку с фотографией вместо закладки в тонкую руку своей сестры. — Последний рассказ тебе придётся дочитать самой, — сказал он. — Мне сегодня придётся заполнить бумаги вместо отца. Мэриэм посмотрела на него круглыми зелёными глазами, блеск золота переливался на её радужке. Лицо её застыло, побелело, а губы задрожали. — Прости, — сказал Карлос тогда. — Так нужно. Когда он обернулся, над их головами затрещал потолок.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Когда они добираются до подножия гор, солнце ещё не поднялось высоко над горизонтом, но линия леса по ту сторону пустоши и разлома Бездны уже освещена. Если приглядеться, можно различить силуэт Башни. Пузырь метеозонда взмывает от неё вверх к розовеющему небу. Его отряд наверняка уже спустился на завтрак. — Интересно, куда Гвейн будет девать соль, когда меня не будет? Вряд ли кому-то ещё на базе интересна такая контрабанда. — Его зовут Джек, — говорит ему Мерлин. — Это очень простое для запоминания имя. — Джек Готсберри? Дурацкое имя. — Может быть, но он даже не похож на Гвейна. Артур вздыхает: — Тебе давно уже хотелось это сказать, да? — Никто из них не похож нисколько, — говорит Мерлин и впервые за долгое время выпрямляет спину. Он прикрывает глаза и глубоко вдыхает холодный горный воздух. — Я знаю, — говорит Артур. — Но мне было так легче. Крошечные пёрышки на щеках и скулах Мерлина колышутся от ветра, и он становится похож на сказочное существо. Одно из тех, что обитали на страницах книги его сестры. Артур достаёт камень из кармана на груди и передаёт его Мерлину, почти без всякого сожаления: — Ты выполнил свою часть сделки. — А ты — свою. Артур морщится: — Жаль, что я всё ещё обречён. — Может, и нет. Никогда не знаешь наверняка, — Мерлин прижимает камень к собственному сердцу и мягко улыбается. — Прощай, Артур. — Прощай, Мерлин. На короткое мгновение чёрные перья окружают его плотным коконом, а тонкие когти мягко впиваются в предплечья. А потом ощущение исчезает так же быстро, как появилось. И Артур впервые за полтора десятилетия остаётся по-настоящему один.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Тропа, ведущая через горы, всего через пару часов приводит его ко входу в пещеру. За спиной Артура по-прежнему покоится служебное оружие, но он всё равно никогда не мог с ним обращаться. Сейчас оно ощущается мёртвым грузом даже больше чем обычно. Когда узкий коридор пещеры внезапно разрастается в сеть переходов, Артур лишь открывает страницу чёрной книги с осторожно подогнутым уголком. Герой пересекает лабиринт, и Артур следует за ним. Вправо, дважды влево, снова вправо. Блэквудская свалка раскрывает перед ним гору старых покрышек, а пещера — широкий разлом с просторной комнатой внутри. Когда Моргана… Нет, не Моргана. Когда Мэриэм смотрит на него с испугом и золотым блеском во взгляде, Артур отщёлкивает застёжку, крепящую оружие, и позволяет ему рухнуть на каменный пол с громким стуком. Она замирает. — Я скучал, — говорит Артур честно. И Мэриэм улыбается ему, как Моргана когда-то давным-давно. Улыбается широким рваным оскалом Бездны, за росчерком кроваво-алых губ. Тогда Артур вспоминает грохот, которого не мог слышать. Грохот, с которым разошлась земля в день, когда Бездна впервые осенила своей улыбкой безлюдную Пустошь, едва коснувшись кротким поцелуем то место, где когда-то окажется Башня. Грохот, с которым Блэквуд оказался на дне водохранилища в одночасье. Грохот, с которым крыша Дома Прокажённых дотянулась до его затылка. — И ты вернёшься вновь, — сказал Мерлин ему ещё тогда, у тех же развалин, беспомощно обнимая себя руками, словно малое дитя, а не могущественный волшебник. — Когда Альбион позовёт тебя, ты вернёшься вновь. С новым лицом, с новым именем. А потом мне снова придётся позволить тебе исчезнуть. — Но знаешь, — улыбнулся он тогда с искорками в глазах, не то от непролитых слёз, не то от странного воодушевления, — это не так сложно, если я знаю, что ты вернёшься. Потому что у Альбиона всегда есть я, а я всегда буду нуждаться в тебе, даже если все остальные перестанут. Артур думает мимолётно о том, как Мерлин, наверняка, сидит где-то на вершине зубоскалых гор выше линии облаков, наблюдая за солнцем. Вид, должно быть, захватывающий. Он бы и остался подольше, но… Мэриэм улыбается Карлосу, а Карлос улыбается ей в ответ. В недрах горы над их головами грохочет призванный рок, готовясь обрушиться многотонной громадой при малейшем дребезжании камня… И… Ведьма, подтянув руками полы своего чёрного платья, вскакивает с места и, цокая каблуками по холодному каменному полу, несётся через всю пещеру в объятия брата.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Карлос Сомерсет с детства увлекался химией. В библиотеке подземного убежища было не так-то много книг, поэтому, наверное, неудивительно, что вместо сказок на ночь он зачитывался учебниками химии (не учебниками, нет, в основном рапортами и статьями полевых исследователей, журналами с рукописными заметками и едва читаемыми схемами, со временем он разобрался, как младенец разбирается с новым для него языком, просто слушая речь вокруг себя). Нет, сказки он доставал лишь для сестры. Она их обожала, даже когда выросла. Дом Прокажённых рухнул, обрекая на гибель, на пятнадцатом году его жизни. Карлос был хорошим другом и надёжным товарищем до самого конца. И Мерлин никогда не жалел, что спас его. Человек из Блэквуда… Его имя затерялось во времени. Известно, что он был художником. Из тех, кто выводит на мольберте семь синих пятен и два серых и уже видит небо над Аустерлицем, пусть даже для всего остального мира это лишь девять пятен краски на дешёвой бумаге. Слова он выбирал так же обходительно и так же отстранённо. В детстве он пережил катастрофу, которая сказалась на его самосознании критическим образом: его родной город однажды затопило, когда плотину выше по течению прорвало {разорвало в клочья шумным потоком воды, ибо стихия всегда сильнее любого рукотворного творения, сколь бы плотно не был сложен камень на камень руками сотней сотен рабочих}. Никто кроме него не выжил, да и он сам не должен был. Мерлин скучал по их долгим задушевным беседам, когда над городом в рассветных лучах взлетали металлические птицы самолётов, оставляя за собой розовые росчерки выхлопов. Долгие годы, пока болезнь не взяла своё, художник скитался по закоулкам Лондона. А Мерлин всё это время скитался вместе с ним. Были и другие люди вроде человека из Блэквуда (как и Карлос Сомерсет однажды станет лишь обитателем Башни), их имена вычеркнуты из истории и забыты, поскольку для единственного человека, что бережно хранил воспоминания о них, имена не имели значения. Все, кроме одного, конечно. Артур Пендрагон жил и умер в те времена, когда органическую химию ещё не изобрели, а масляная живопись в Европе ещё не успела обрести популярность. Он жил в последнюю эпоху магии, когда мифы ещё были историей, а не сказками. О «том самом» Артуре даже сам Мерлин уже почти ничего не помнил. Тем не менее, Мерлин неизбежно скучал по нему каждый раз снова. Он собирал магию по крупицам, водил хороводы с дриадами и долгими часами разглядывал неподвижную воду Авалона. Бездна щекоталась под его кожей, обжигая кости, всё это время, и чем слабее была магия мира, тем сильнее его звал замогильный шёпот. И Мерлин следовал за ним. Потом Авалон пересох, а от магии почти ничего не осталось. И когда фениксы обрушили своё пламя разогнанных нейтронов на застроенную городами-муравейниками Землю, Мерлин подумал: «уж сейчас-то самое время, чтобы он вернулся по-настоящему, теперь, когда Альбион и весь мир в нём нуждается». Сказке пришло время стать реальностью. Но. Артур. Не. Вернулся. И Бездна разверзлась наружу, выворачивая всё вокруг на части, словно расколовшееся надвое ядро изотопа урана.

⟞⊹⊱• ⫷⫸ •⊰⊹⟝

Мерлин выдыхает крошечное облачко пара и плотнее кутается в шерстяное волокно своего верного плаща. Ноги его свешаны с уступа скалы, а начищенные до блеска берцы отбрасывают блики отражённых алых лучей восходящего солнца. Кожа на его скулах снова целое полотно эпителия, не прерванное роговыми наростами перьев. Он смотрит на ослепляющий диск светила неотрывно, не моргая, и словно не замечает грохот, с которым сходит пласт снега с соседней вершины. Здесь, выше затопленной свалки Блэквуда, выше крыши Башни, с которой вся пустошь будто на ладони, выше когда-то давно обращённых в меловую пыль белокаменных вершин камелотского замка… Глянув вниз, тут можно увидеть лишь Бездну с её кривыми углами и изрезанными в клочья тенями. Выше только беспилотные аэростаты метеозондов, бороздящие небесные просторы, словно мыльные пузыри, сплетённые из полиэтилена. И здесь он остаётся — новый Король Покрышек, по традициям древним как сама жизнь, увековеченным на обороте картонной открытки, затонувшей вместе с блэквудской свалкой больше полувека назад. Прямо здесь. Выше всех-всех-всех. Да здравствует Король!