Звезды погасли для нас, мой друг

Однажды на очередной из войн Архонтов Моракс спасает ребенка. Не то чтобы он редко кого-то спасает, ведомый желанием защитить своих людей. Этот ребенок грязен, потрепан и изнеможен, и он в середине месива, посреди разрушающегося города, брошеный всеми, и Моракс вытаскивает его оттуда, отвлекшись от сражения, чтобы оставить подальше от поля битвы и убедиться, что тот не имеет тяжелых ранений. Он делает это привычно, на деле. Это что-то естественное – мирный на поле боя, мирного требуется эвакуировать. И после этого возвращается к сражению. К сожалению, этого промедления достаточно, чтобы они потеряли темп. К сожалению, этого промедления достаточно, чтобы они проиграли. Не поймите неверно: разумеется, Моракс не винил в этом ребенка. Моракс был божеством, и то была лишь его ответственность удержать все под контролем. Он не справился, и это часть бытия. Нельзя выигрывать постоянно. Но это приводит к тому, что их оппоненты занимают высокую точку, и им приходится отбиваться из гораздо менее выгодной позиции, и они вынуждены отступать в стремлении защитить своих людей и сохранить силы. И отступать. И отступать. И отступать. А потом Гуй Чжун умирает, и реальность обращается в белый шум, и Моракс теряет рассудок, и все его Адепты следуют за ним тенями, приняв даже самые грязные из его новых методов, готовые идти за ним что в Бездну, что на верную смерть, и и это внезапно, но, кажется, часть Архонтов беззаветно пугает разрываюший пространство на клочья бессмертный бог, кажущийся слишком могущественным, чтобы противостоять, и они предпочитают скорее отойти, чем принять сражение. И в этом безумном родео, где Моракс не заботится ни о чем и измазывает себя в крови по самую макушку, ему удается выстрадать победу, пиррову лишь для него одного. И Моракс уходит. И, хэй, вы ведь знаете, что случилось потом, верно?

***

Однажды ребенок, брошенный и забытый всеми, принявший факт своей смерти и лишь ожидающий ее, оказывается спасен богом. Бог дарит ребенку целую жизнь, которую тот никогда не ожидал прожить, и ребенок цепляется за этот шанс, как цепляется и за образ бога – уходящую фигуру, озаренную светом, белоснежное одеяние, собранные в высокий хвост волосы и мягкое мерцание где-то внутри. Народ этих земель почтенно зовет бога Рекс Ляписом. Ребенок продолжает мысленно повторять это имя, отчаянно борясь за свою жизнь – но не потому, что действительно жаждет ее, но потому что желает сохранить бесценный подарок. Ребенок решает: я переверну весь мир, лишь бы быть рядом с ним. И однажды он действительно это делает.

*

Понимаете, здесь есть невероятная беспомощность всякого обычного человека, оказавшегося посреди войны. Особенно мало на что способного. Особенно – ребенка. Но Аякс – ох, действительно ли его так зовут? Он не уверен, но предпочитает не думать об этом слишком много, – действительно пытается. Найдя убежище в небольшом городке подальше от линии фронта, он по мере своих возможностей помогает с тем, чтобы делать какие-то базовые вещи – собирает злаки, прочищает просо и гречку, точит оружие. Он набивает мозоли, но наконец может поесть и спать не на земле. Он учится варить "чай" из коры, листьев и орехов. Он упорно оставляет тщательно отобранные цветы у алтаря Рекс Ляписа, и иногда ему кажется, что по хладному камню проносится шлейф Гео. Он справляется, правда. Постепенно грубеет и взрослеет, ловя ушами каждую весть о происходящем на фронте, желая отправиться туда незамедлительно, но зная о собственной бесполезности слишком хорошо. В конце концов, помешать своему богу было бы гораздо хуже самого факта смерти. Поэтому он остается в тылу. Работает в той мере, в которой может. И живет, живет, живет день за днем. А потом под его ногами разевает свой голодный до страданий рот Бездна. И именно в этот миг Аякс умирает.

*

Понимаете, здесь такая мелочь: на самом деле вы не можете выйти из Бездны живыми. Вы можете быть невероятно сильным воителем, способным стоять на равных с богами, но Бездна – не что-то, что можно побороть. Она всеобъемлюща, всепоглощающа, и всегда найдет, чем ответить даже самому могущественному существу. Десятилетний Аякс? Он не проживает и дня. Бездна разрывает его на куски со всей невозможной безжалостностью и всесокрушающей силой, не имеющей аналогов и противовесов. И Аякс ощущает каждый миг, процесс собственной смерти раскладывается пред ним пасьянсом, и каждая новая капля боли неизбежно падает в виал, наполняя его и продолжив вливать туда больше и больше даже тогда, когда он уже был переполнен. Бездна не только убила Аякса. Она заставила его страдать, страдать гораздо больше, чем он страдал за всю свою жалкую и ничтожную жизнь, страдать в той извращенной мере, при преодолении барьера которой уже нельзя сохранить здравый рассудок. А потом она сшила его обратно – косо, криво, наизнанку, добавляя вкрапления Себя там, где он был безвозвратно утерян, оставляя грязные швы и кровоточащие впадины. И Аякс проснулся вновь, но у него больше не было права носить это имя.

*

Первое, что от тебя требовалось – сломаться. Второе - собраться обратно. [Он] умирает еще четырежды перед тем, как понять правила игры. [Он] слаб, ему не на что надеяться, и ему легко поддаться, чтобы играть по чужим правилам. Одно в нем, однако, позволяет ему сохранить свое [Я]: то образ бога, за которым он желал последовать даже в посмертие, быть подле которого стремился даже теперь, когда в нем осталось предельно мало от личности как таковой. Это позволяет ему не утонуть, не стать частью того месива боли и ненависти и эмоций, которым была Бездна. И в один день он находит в себе встать на ноги. И пойти. Иногда он помнит, почему борется. Иногда – нет. Но однажды это становится проще: чудовища, единые с самой Бездной, не атакуют его, считая за своего, низшие монстры оказываются уязвимыми, если умереть пару раз, выискивая их слабости, стесанные в кровь руки обрастают жесткими мозолями, продолжающие кровоточить раны больше не беспокоят, жесткое мясо и гнилая вода перестают быть неудобствами, а выточенные из костей парные клинки легко лежат в ладонях, точно были здесь всегда. Иногда он видит павших. Иногда он встречает похожих на него – когда-то они сражаются, когда-то говорят, но никогда не объединяются и не задают личных вопросов. Иногда он встречает... Однажды он встречает Скирк. И она, с какой-то непонятной нежностью взглянув на всю его полную и окончательную искореженность, не полноценную личность, но множество сложенных внахлест пластов идей и мыслей, вывернутую наизнанку кожу и гниющие раны, предлагает ему стать учеником. И у него с самого начала нет выбора.

*

Годы и годы спустя он оборачивается назад, туда, где все началось. Трещина Бездны прямо над ним, лишь руку протяни, и в светлой щели ему видится марево силуэта белоснежного одеяния и высокого хвоста. Аякс, тот ребенок, который должен был умереть, и прожил больше, чем дольше, он был наивен, но упрям, и сдался лишь тогда, когда его заставили. Но он был глуп, он не понимал ничего, и он заслужил смерть, как заслужили и все те, что пали в Бездне. Единственное, что объединяло их с Аяксом – вера в бога, которого они оба желали встретить вновь хоть единожды. Может, то был лишь светлый образ, может, запечатление, но это было неважно – он знал, что желает встречи с Рекс Ляписом, и это было тем, ради чего стоило жить. И, в конце концов, ему нужно имя, чтобы представиться, верно? Потому перед тем, как покинуть Бездну, он выбирает себе имя. Он называет себя Тарталья, и это его имя, а не имя тех, кто родили его, но после оставили умирать. И Тарталья покидает Бездну после столетий блуждания по ней, ничем не похожий на бывшего-себя, покидает на своих правах, зная, что возжелай он вернуться, Бездна примет его. Но не как врага – нет, но как своего. И в его жизни вроде даже и есть какое-то будущее. И он почти в него верит.

*

Рекс Ляпис победил в войне, объединил земли и бесследно покинул божественный свод, предпочтя мирские скитания правлению. Это – шах и мат для Тартальи.