Дурман-трава

Они вновь остаются в том же составе. Продолжают эту «Игру на выживание». Мужчины дерут друг другу глотки; Марат каким-то чудом остается в «Битве» второй раз подряд, хотя способностей у него, собственно говоря, и нет. Стоило выгнать его еще в первом выпуске, однако судьи решили иначе. Ангелина благодарно кивает на поздравление Влада, потом точно так же на поздравление Ивашиной, однако в слова особо не вслушивается — не до того ей сейчас. Из головы все не выходят слова Джебисашвили. Почему-то именно ее «вердикта» Изосимова ждала больше всего, словно надеялась услышать в свой адрес хвалебную песнь, а в итоге получила лишь ровное, отчего-то даже холодное: «Все трое прошли». О ней самой Лина, в отличие от других, даже не обмолвилась. И именно это по какой-то причине задело сильнее всего. И будь это кто-то другой — Лена или, черт его побери, Влад, — но слова Джебисашвили плотно засели в голове, будто бы дальнейшая судьба ведьмы зависела исключительно от них. Впрочем, может, так оно и было. Вот и теперь Лина не спешила радоваться тому, что Ангелина все же осталась в проекте. Может, ей и вовсе плевать? *** Измученные долгим съемочным днем и тупыми заданиями от Башарова, экстрасенсы потихоньку разбредались по домам. Ангелина не торопилась возвращаться в пустую съемную квартиру — может, от того, что там ее ждут лишь холодные каменные стены, а может от того, что всегда шустрая и энергичная Джебисашвили почему-то не уходит, то залипая в телефоне, то перебрасываясь колкими фразочками с коллегами. К числу которых, конечно же, не относится Изосимова. И терпеть это становится невыносимо — даже для вечно сдержанной и невозмутимой северной ведьмы. Ангелина решает раз и навсегда закончить это молчаливое безобразие — когда последний участник, наконец, покидает «комнату ожидания». — Поздравляю с очередным «белым конвертом», — Лина оборачивается на голос, и едва заметная улыбка мелькает на покрытых матовой помадой губах. Изосимова невольно замолкает, подбирая подходящие слова. Но как всегда, по закону подлости в голову ничего не приходит. От этой улыбки внутри что-то приятно жмется, и Ангелине очень хочется улыбнуться в ответ. Она как будто гипнотизирует, заставляя из раза в раз все глубже погружаться в зеленый омут. Изосимова сама бы не прочь в нем утонуть; увязнуть, как в болотной трясине. Сегодня она как-то по-особенному красива. Ангелине ужасно непривычно видеть Лину в белом, ведь чаще всего она отдает предпочтение более темным оттенкам. Однако стоит признать — ей идет все, от черного до белого. — Спасибо, — несколько изумленный, но вполне радостный взгляд, изумрудным свечением обедает с ног головы. Невольно хочется съежиться, спрятавшись, точно улитка в невидимую раковину, да и остаться там — пока эта удивительная девушка не закончит свою пытку. — Ты сегодня тоже дала жару, — на губах Джебисашвили появляется обворожительная, (кажется, восхищенная?) улыбка. — Всех сделала, реально. — Разве? — бровь непроизвольно и скептически взлетает вверх. Хочется рассмеяться — громко, зловеще, чтобы вымыть эту напыщенную честность из глубин зелёных, почти таких же, как у неё, глаз. Не могут быть они такими добрыми и открытыми — как и она сама! Та, которая лишь прикидывается пай-девочкой, будто бы любящей всех и вся — даже хейтеров! Всех, кроме нее. — Лукавишь ты, медиум, — усилием воли удаётся взять себя в руки и продолжить начатую не ей, но все же, игру. — Или лукавила тогда в зале, когда говорила, что желаешь оставить в «Битве» всех? — лицо Джебисашвили удивлённо вытягивается. Вот, это уже приятно видеть. Так-то, девочка. Посмотрим, как ты усидишь на трех стульях сразу. Тебе ведь не привыкать, верно? — И где это я лукавлю, интересно? — девушка хитро, многозначительно прищуривается, вызывая острое желание отвернуться, чтобы только не стать мишенью этих зелёных — таких же пронзительных и невыносимых. Только вот они, тем не менее, видели все, и, очевидно, не одобряли, в омут свой затягивая. — Изосимова, это че за предъявы? — Джебисашвили воинственно скрестила руки на груди. Нет, девочка явно не промах. Яркая. Взрывная. Мощная. Наверное, поэтому она всегда напоминала ей огонь — с его неудержимой, всепоглощающей, убийственной силой, не оставляющей и камня на камне. И все равно к этому дикому, беснующемуся пламени так хочется быть ближе, точно зная, что оно обязательно подарит тепло и свет — даже ее обреченной душе, кажется, давно и безвозвратно погрязшей во тьме тоски и одиночества. — Что тебе не так? — Лина делает всего лишь шаг вперед, оказываясь так непростительно близко к Изосимовой. Ее тонкая, покрытая различными таинственными знаками, рукав вдруг ложится на плечо деревенской ведьмы, а пьянящая зелень пронзительного взгляда требует незамедлительного ответа. — А то, что я тебе вечно «не такая». Не такая, как Ивашина, не такая, как Череватый. Вечно сквозь смотришь, как будто меня и нет вовсе! — слова слетают с языка так быстро, что Ангелина даже не успевает этого осознать. Желание сбежать нарастало с каждой секундой, будто предвещая что-то очень-очень плохое. Убирать руку с плеча Джебисашвили совсем не спешила, и от этого Изосимова зажималась еще сильнее — так, как никогда до этого. Лина одним только взглядом была способна внушить это свое превосходство. Даже странно: раньше Ангелина без труда брала контроль над любой ситуацией, и абсолютно неважно, кто стоял напротив. Теперь же, когда напротив стоит она, Ангелине и не хочется брать на себя этот контроль. Лина словно вела с ней какую-то борьбу за власть; борьбу, в которой, собственно, не было никакого смысла. Первый раз в жизни Изосимовой хотелось кому-то проиграть. Впрочем, может быть, в этой игре не будет проигравших? — Если бы я похвалила тебя? — будто прочитав ее мысли, с усмешкой спрашивает медиум. — А что это изменило бы? Ангелина замирает на мгновение, пытаясь уловить смысл сказанного, но когда наконец осознает, не находит, что ответить. И вот кое-кто снова прав — ничего это не изменило бы. Но неприятная боль в груди громко и надрывно кричала о другом. Так ощущается ревность? — Однако, ты вообще ничего не сказала, — отвечает женщина, отчаянно стараясь подавить желание сорваться на крик. — А могла бы. — Зачем? — Джебисашвили окинула ее беглым взглядом с ног до головы, задержавшись дольше дозволенного на талии, а после — на шее. — Я ведь знала, что ты пройдешь. Рука девушки все же соскальзывает с предплечья. Но глаза, полные того же неугасимого, живого огня, по-прежнему находятся непростительно, не по-сопернически близко, словно бы душу вынимая. На лицо так и просится глупая, счастливая улыбка, и сдержать её невозможно — точно коварные языки пламени, распробовавшие вкус сушеной древесины. Изосимова чуть вздрагивает, ощутив лёгкое прикосновение тонких чувственных пальцев к своей щеке, понимая, что, кажется, получила новый ожог. Плюс к тому, что так болезненно и намертво отпечатался на сердце — в тот самый миг, когда она в первый раз увидела на ширме обворожительную блондинку. Мягкий, но уверенный голос которой сейчас заполняет все пространство своей непередаваемой, умопомрачительной хрипотцой. — Для чего нам эти дифирамбы на камеру? Самые важные слова говорятся тихо. И я тебе сказала их сейчас, наедине. И это гораздо круче, не так ли? — Ангелина шумно и рвано вдыхает в себя воздух, неожиданно понимая, что, кажется, делает это впервые с того самого момента, как теплые пальцы медиума на щеке устроились, да там и остались. А на губах соперницы появляется лукавая (кокетливая?) улыбка, словно бы у лисицы — той, что царицей леса зовется. — Мне кажется, я ясно дала понять, что отношусь к тебе не так, как к ним. Да и продолжаю давать, собственно… — рука Джебисашвили плавным и изящным жестом соскальзывает с лица. Изосимова стоит, не в силах сказать слова, и даже шелохнуться, будто бы отчаянно пытаясь переварить в своей голове эту невероятную, такую желанную сказку. Которая грозит совсем скоро растаять в жестокой реальности — короткой улыбке и мимолетности банальных, безжалостных слов «мне пора». — Постой, медиум! — нельзя дать этой сказке закончится, так неожиданно и скоро! Нельзя дать едва разгоревшемуся пламени погаснуть в один миг! И оно не погаснет. Лина останавливается, несколькими уверенными шагами преодолевая уже разделившее их расстояние. — Что ещё? Решительность, готовая ещё секунду назад свернуть горы, вдруг застревает где-то внутри, на полпути уже заготовленных слов. Они все же прорываются — сквозь смущение и Сахару в горле — без былой непоколебимой уверенности сильнейшей ведьмы. — Может, отметим мою… твою победу? — женщине хочется врезать себе пощечину. Не девочка ведь уже. Далеко нет. Но почему эта невероятная женщина действует на неё, как дурман-трава? Как зелье приворотное. А она улыбается вновь — и огонь в её глазах горит так ярко, что сгореть бы в нем и себя забыть. Ангелина и рада бы, да вот только блестящие матовой розовизной уста не дают и шанса насладиться надеждой. — Нет, сегодня никак. Луна ждёт, подруга сказала, что час ещё с ней не выдержит, — смеётся, а от этого смеха все внутри сжимается еще сильнее и чернеет, точно бы в воронку стягиваясь. — Может, в другой раз? У нас же с тобой ещё много побед? — она подмигивает, и Изосимова сдаётся окончательно, расплываясь в счастливой и беззастенчивой улыбке, ощущая в груди все то же яростное, неугасимое пламя. Которое теперь не обжигает. Которое греет…