Шрам

      Звонок в дверь вытаскивает его из ванной комнаты, заставляя натянуть спортивные штаны на еще влажное тело. Йонас раздраженно вытирает волосы на ходу полотенцем и думает, что если это снова арендодатель, то он его все-таки пошлет на хер и съедет. Будет ночевать под мостом со своими самыми любимыми пациентами, подсядет на какую-нибудь дурь и сгинет к Рождеству. Но терпеть третий визит без предупреждения за неделю, он, на хрен, не намерен.       Он распахивает дверь, даже не глянув в глазок, потому что мыслями всё еще под мостом, а там ни глазков, ни цепочек, ни незваных го…       — Лу?       Она смотрит на него почти свирепо и немного удивленно. Словно бы рефлекторно опускает взгляд вниз по его обнаженному торсу, задерживается на зажившем шраме-полумесяце, на мгновение скользит ниже и вновь возвращается к его глазам.       — Зайду?       — Конечно, — он отвечает небрежно, хоть и знает, что сейчас ему прилетит. Заслуженно. Но от этого даже как-то радостно, что ли. — Чай? Кофе? Безвкусный синтетический лимонад из тюбика?       — Нет, не надо. Какого хрена, Йонас?       Она останавливается посреди прихожей, за ее спиной хлопает дверь. Светлые пряди отросшего каре подлетают вверх, подхваченные потоком воздуха, толкнувшегося в квартиру.       — М? — он замирает перед ней, вопросительно поднимает бровь. Полотенце висит на шее, редкие капли продолжают падать с волос. Лу, готовая растерзать его на части, выглядит сногсшибательно.       — Вот не надо, а. Ты знаешь о чём я. Ты избегал меня месяц, хотя мы каждый день были под одной крышей.       — Нет.       — Да, — ее глаза натурально мечут молнии, это красиво. А еще это льстит, от чего Йонасу немного стыдно. — После вечера на балконе ты ни разу не зашел не по делу, — ее голос неожиданно становится тише, а его стыд становится настоящим. — Я не ждала, что… — Лу замолкает, потом яростно хмурится. — Черт, просто скажи мне, что произошло, — она делает паузу, мотает головой. — Или не говори. Как хочешь. Но больше так не делай.       Он впервые видит ее такой. И то, что именно он — причина её нервозности и растерянности, уже не только не льстит, но и делает больно.       — Лу… — Йонас выдыхает. Хочется зажмуриться, но он не смеет. — Слушай, мы давно дружим и можем быть честными, так?       — Хотелось бы, — она складывает руки на груди, поднимает подбородок. В голубых глазах застывает лёд.       — Когда ты спрашивала, ревную ли я, ты ведь имела в виду не дружбу.       Он смотрит на нее, совершенно не меняясь в лице, пока внутри него завывают холодные ветра, образуя безжизненные пустоши, искристый иней, обжигающие ледяные глыбы.       Лу резко втягивает воздух носом. Сжимает челюсть. Скулы выделяются острыми линиями на ее лице. Отрицательно качает головой. Произносит с той же интонацией, что и он:       — Ты отвечал не как друг.       — Да, — Йонас кивает.       — И? — она переминается с ноги на ногу, прочесть ее выражение лица невозможно.       Йонас набирает воздуха в грудь:       — И это совершенно нездоровая херня, разве нет?       Лу только молча поднимает брови.       Он продолжает:       — Есть психологический термин — «феномен переноса» или «трансфера». Он возникает…       — Когда пациент влюбляется в психотерапевта. Или в лечащего врача, — она договаривает за него. Безжизненно, четко, словно зачитывает инструкцию к лекарству.       — Или в хилера, — добавляет Йонас. О том, что с хилерами это случается гораздо чаще, чем с первыми двумя, он решает умолчать. — Но это не всё. Еще существует эффект Флоренс Найтингейл. Это… — тут он всё-таки сбивается, но быстро берет себя в руки. В глазах Лу такая же пустота, как и у него внутри. — Когда врач начинает испытывать симпатию к пациенту. Всё это — краткосрочные помешательства. Как Стокгольмский синдром. Они проходят, когда пациент окончательно поправляется или, если прекращается контакт между ним и врачом, и…       — И прошло?       Её вопрос застывает в воздухе. Йонас дает себе мысленный подзатыльник за то, что только что обещал быть честным.       — Это важно?       Лу не отвечает. Смотрит на него так, что хочется застрелиться, лишь бы это прекратить. Смотрит. И смотрит.       Потом встряхивает волосами:       — Нет, — сковано улыбается, и от этого ее выражения лица ему делается не по себе. — Я сегодня проставляюсь в «Утконосе». Хочешь — приходи.       — У меня ночная.       — Ладно.       Она уходит. Дверь снова хлопает.       Йонас приваливается голой спиной к холодной стене. Влажное полотенце давит на шею. В глазах и горле — что-то похожее на раскаленный песок.

***

      В «Утконосе» громкий лаундж, синий неон, резкие запахи, и пока почти пусто. Он видит все это и уже переступает порог, как вдруг кто-то заслоняет ему путь.       — Хилер? — сраный Стоун.       Внутри еще даже не успевает до конца развернуться вся сила его ненависти, как эмпатик кивает на выход, откуда Йонас только что появился:       — Отойдем на минуту.       — С чего бы?       — Давай-давай, — в голосе Кея настойчивый холод. — Надолго не задержу.       Они оказываются снаружи заведения, машины резво проезжают мимо, обдавая слепящим светом фар. Кей не разменивается на предисловия:       — Я без понятия, что произошло у тебя с Лу.       — Так, — становится весело, Йонас серьезно кивает.       — Но если она еще раз после встречи с тобой будет в таком состоянии, ты пожалеешь. Даю слово.       — В каком?       Это вообще не то, что надо говорить в такой ситуации. В такой ситуации уже пора вслух называть эмпатика ебланом, а может даже бить ему лицо. Но Йонас все равно спрашивает, как бы унизительно ни было.       — Не важно в каком, — Стоун щерится, на смазливом лице проступает то ли надменность, то ли хрен пойми что. Какой-то тупой киношный героизм. — Из нее эмоции на метр вокруг били, дотронуться невозможно, не то что работать.       — А ты не трогай, — он сам удивляется тому, как это звучит. Где его хваленые маски безразличия, эй.       — Мы работаем вместе, придурок. Иногда приходится.       — Это я придурок?       — А кто, я? Повторяю последний раз. Еще раз доведешь Лу — пожалеешь. Обещаю.       Йонас вдруг вспоминает, что уже участвовал в таком разговоре.       Им было пятнадцать, у Рид был первый парень. Джимми. Долбоеб, ясное дело. Первый в их череде — Лу таких потом коллекционировала.       Тогда, после какой-то ссоры, возле нее несколько часов летали мелкие предметы, а посуда сама собой трескалась в радиусе трех метров. Йонас, отловив Джимми за шиворот, шипел тому в лицо почти то же самое, что сейчас слышит от Кея.       Только вот откуда у Кея это право?       И как, блин, сам Йонас оказался на этом месте?       — Слушай, — струящаяся по венам досада воспоминаний слегка остужает. — Я потерплю такой тон один раз. Не хочу портить вечер Лу. Не больше. В следующий раз, если соберешься мне угрожать, просто засунь язык себе в задницу и бочком свали из поля зрения, идет?       Эмпатик собирается отвечать. Эмпатика прерывает появление Томы.       — О, Йонас! Ты чего здесь?       — Да вот, с коллегой Лу болтаем, — хилер не отводит взгляда от Кея, но Тома совершенно не считывает обстановку.       — Привет, ты, наверное, Кей? Напарник её?       — Да. Добрый вечер, — тот отворачивается от Йонаса, расслабленно улыбается подошедшему.

***

      Столик с Доганом, сестрой и Лу он замечает еще от входа, но сначала сворачивает к стойке. Опрокидывает стопку текилы. Ждет секунд десять. Спасительное тепло застревает в горле и никак не хочет течь дальше. Не расслабляет. Не корректирует реальность. Херовый день.       — Какие люди. Думал, работаешь, — Доган смотрит приветливо, сестра кивает, Лу не смотрит вообще. Откуда-то сбоку появляются оживленно болтающие месье Гондон и Том, тоже здороваются с остальными.       — Сменщик попросил поменяться, — Йонас падает на стул рядом с Ирмой, непринужденно вливается в разговор.       Про обмен сменами — даже не совсем вранье, если вникать в смысл слов. Это он предложил поменяться, но для своего сменщика он ведь и сам — сменщик. То-то и оно.       Алкоголь не берет.       От кого, от кого, но от него хилер предательства не ждал.       Вечер тянется медленно, вязко.       Он сам не знает, зачем пришёл.       Поговорить с Лу?       Как? О чём?       Поговорили уже.       Она танцует с одним парнем. Потом с другим. Потом с Кеем.       Даже сочетание джина и портера не помогает.       Это что, всё? Он стал настоящим врачом?       Охуенно. Вовремя.       — Танцуешь? — подошедшая брюнетка с выбритым виском и зеленым пирсингом в брови выглядит как беспроигрышный вариант для окончания дерьмового дня.       — Нет, — отвечает что-то незнакомое внутри него. Что-то противящееся логике, разуму и прочим классным штукам, необходимым для выживания.       — Да ла-а-адно тебе, — девушка растягивает губы, выкрашенные темно-вишневым. — Пойдем, не укушу.       Йонас усмехается:       — Ну, если обещаешь, — и все-таки идет с ней на танцпол — не любит быть неразумным.       Оказаться трезвым в «Утконосе» — полная срань.       Он с трудом избавляется от девчонки спустя минут пятнадцать, возвращается к столику. В последний момент замечает, что за ним нет никого, кроме Лу.       — Где Кей? — это первое, что он спрашивает, и, если мог бы, сам себя за это пнул.       Лу отрывает взгляд от высокого бокала:       — Подружились?       — Да, почти братья, — четко выверенное количество яда не дает этой фразе звучать совсем уж по-хамски.       — Класс, — Лу кивает. — Не знаю, домой, наверное, поехал.       — Ты не с ним?       — С чего бы?       Йонас скользит взглядом по стене за ее спиной. Разговор не клеится.       — Такие тебе нравятся? — вопрос Лу застает врасплох.       Он хмурится, смотрит на нее. Девушка указывает кивком на его недавнюю партнершу по танцам. Она сидит в трех столах от них, смеется с каким-то парнем, вульгарно запрокинув голову.       Йонас морщится.       — Ты о чём?       — О девушке, — Лу поднимается из-за стола, видимо, не ждёт ответа. Снова не смотрит на него. И хилер вдруг думает: а что, если так теперь и будет?       Самый пронзительный взгляд, который невозможно поймать.       Тепло ее тела, всегда в чьих-то чужих руках.       И кривая линия под ребрами на память.       — Лу.       Он ловит ее за руку.       Движение получается безотчетным, будто бы возникшим раньше команды мозга.       Она останавливается, оборачивается. Несколько мгновений они оба одинаково удивленно смотрят на собственные соприкасающиеся пальцы. Хилер чувствует, какая холодная у нее ладонь. Какая она узкая и тонкая по сравнению с его.       — Мы… — он откашливается. — Не договорили. Сегодня днем.       — Да? — она всё же смотрит ему в глаза. От этого не легче. Но не убирает руку. Йонас кивает, не разрывая зрительный контакт.       — Ты хочешь сказать что-то еще? — в ее голосе никаких эмоций. — Объяснить мне, что я должна чувствовать? Назвать ещё парочку терминов? Валяй.       Она не убирает руку.       Йонас поднимается, возвращая привычную разницу в росте. Лу смотрит вверх, но все еще как будто сверху вниз.       — За что мне извиниться, Лу?       Она качает головой.       — Глупо, Йонас. Ты не должен извиняться, — она на мгновение сжимает челюсть, потом продолжает. — Я тебе не нравлюсь — о’кей. Это нормально.       Его словно бьют под дых.       — Ни хрена себе. Ты мне… — «нравишься» — слабое слово. «Я чуть не сдох от мысли, что не смогу тебя вылечить» — подошло бы лучше. — Ты мне нравишься, Лу.       — Тогда что не так? — в ее глазах на мгновение мелькает оживление. Быстро сменяется тоской. Больно. Как же ему от этого всего больно.       — Я объяснил.       — Это не объяснение.       — У вас всё хорошо? — слегка опьяневший Доган появляется как из-под земли, чуть шатаясь, опирается на спинку ближайшего стула. На мгновение фокусирует взгляд на их соединенных руках. И тут же смешно трясет головой, словно выкидывая образ из сознания, как нечто, не стыкующееся с привычной картиной мира.       — Да, всё супер, — Лу разжимает пальцы, прячет ладони в карман худи.       — Но без тебя было лучше, — не стесняется быть честным Йонас.       Друг не слышит его — он как раз опрокидывает в себя содержимое оставленного без присмотра стакана Лу.       А сама Рид исчезает. Растворяется в толпе и лучах неона. Хилер замечает это, когда край ее капюшона уже мелькает где-то в районе уборных в противоположном конце зала.       Он стискивает зубы. Лу знает, что он не станет догонять и настаивать на разговоре. Значит, она просто не хочет продолжать их тупиковый диалог.       Ее можно понять.       Но он всё равно должен её найти. И попытаться еще раз.

***

      «Тогда что не так?»       Слова звучат в голове, пока он пытается выцепить взглядом в толпе знакомый силуэт.       Ну, типа, всё не так, милая Лу.       Он должен ей объяснить.       Что они знакомы примерно десять тысяч лет. И если что-то между ними могло быть, то случилось бы раньше. Без повода в виде больницы, всех этих киношных ходов с прозрением из-за возможности утраты. Потому что это не прозрение. Он же знает — их учили — почему так бывает. Жертва влюбляется в палача, пациентка — в доктора. Какие разные судьбы, а такой одинаковый дисбаланс власти. Заботящаяся фигура закрывает весь мир; тот, о ком заботишься, становится единственным смыслом.       Окей, он сделал всё по правилам — отдалился, когда понял, что накрывает.       Не сработало.       Его к ней тянет больше, чем он готов признать даже наедине с собой.       Вся эта долбаная хрень, которую он как будто бы не замечает, потому что друзья такое и не должны замечать — то, что у нее шикарная задница, стройные ноги, красивые запястья, идеальная талия. И тот грёбаный белый топ во время осмотра — визитер всех его эротических снов последних четырех недель. Эдакая эротика на грани фола — пока не проснешься с каменным стояком и мыслями: "А как с ней было бы не во сне?"       Это полбеды.       Шикарных задниц даже прямо сейчас в "Утконосе" штук десять. Он преступно трезв, так что данные объективны.       У Лу ещё взгляд.       Еще стальная стойкость, непробиваемая целеустремленность.       Детская беззащитность и ранимость, которые она старается скрыть так сильно, что только их и видно. И ненормальная нежность, с которой она до него дотрагивается, каждый раз будто спрашивая разрешения.       Блять, да тебе все разрешено. Но лучше просто убей меня — четвертой ступени хватит на самые оригинальные способы.       Если он даст себе послабление, все полетит к чертям куда быстрее.       С задорным присвистом.       Они хорошо проведут время. Неделю, может, месяц.       А потом расстанутся.       Потому что они всегда со всеми расстаются. Они соревновались когда-то, кто дольше продержится с новой пассией. Лу победила: тридцать четыре дня против его двадцати девяти.       Расстанутся, потому что слишком похожи в том, в чем нужно быть разными, и слишком разные в том, в чем нужно быть похожими.       И что дальше?       Делать вид, что можно снова дружить?       Или развалить свою социальную группу изнутри, стремительно войдя в те семьдесят процентов?       Йонас будет врачом. Йонас умеет рассчитывать риски.

***

      Йонас чуть не отправился к Единому, пока хилил Лу – некоторые вещи не поддаются расчету.       Он обнаруживает ее за стойкой. Рид сидит на высоком барном табурете, перекатывает между пальцами бумажный коктейльный зонтик. Бармен кидает на нее долгие взгляды, натирая и без того безукоризненно прозрачный бокал.       — Я думала, ты уже ушел.       Она поворачивается на табурете спиной к стойке, лицом к Йонасу.       — Пока нет.       Он стоит перед ней, мучительно пытаясь вспомнить все те правильные, рациональные, логичные вещи, которые собирался сказать.       Не выходит.       Вообще.       — Хотел что-то? Или просто мешаешь мне напиваться?       — Зачем тебе напиваться?       Она усмехается уголком рта. И это красиво. Она красивая. Вся.       — Из любви к искусству, конечно.       — Конечно, — он кивает и делает к ней шаг. Чувствует ее колени под мешковатыми джинсами, ткнувшиеся ему в бедра.       Восприятие дробится на осколки. Как тогда в операционной.       Расползается острыми лоскутами разбитого зеркала.       Йонас опирается ладонью на стойку рядом с плечом Лу.       Она кладёт руку на его локоть. Аккуратно. С этой своей пугливой доверчивостью уличного котенка.       Они соприкасаются лбами.       Потом носами.       Потом ее рука скользит вверх по его плечу к шее. Мурашки лавиной рушатся вниз по его телу. Йонасу кажется, что вот сейчас его догнал весь выпитый за вечер алкоголь. Потому что, как еще это объяснить, как еще это описать, как ещё это всё себе позволить?       Его рука почему-то у нее на талии, ее колени почему-то по сторонам от его бедер.       И последнее движение навстречу друг другу.       Он целует ее.       Или она его.       Сердце бьется в барабанные перепонки.       Руки сами сгребают ее тело в охапку, так сильно, так крепко, что Лу удивленно выдыхает. Сама прижимается ближе. Подаётся навстречу без паузы, как в идеально отрепетированном танце.       Он чувствует её под толстой тканью одежды. Изгиб талии, твердость ребер, мягкость груди.       Её сбившееся дыхание.       Её губы. Мягкие и смелые.       Её язык, отвечающий ему, дразнящий, касающийся так, что пах наливается свинцом, а мысли расплываются тягучей субстанцией, в которой нет никаких слов, только ощущения.       Титаническим усилием воли он отстраняется. Снова прижимается лбом к ее лбу, стараясь выровнять дыхание.       — Если ты сейчас скажешь, что это ошибка, я тебя убью, — Лу дышит так же прерывисто, ее шепот касается его губ.       — Не скажу.       — Тогда пойдем отсюда.       Ее глаза закрыты, грудная клетка тяжело вздымается, в пальцах судорожно зажата его футболка.       — Ага.       Он целует ее кончик носа, она смешно морщится и отстраняется на расстояние, на котором можно сфокусировать взгляд. Огромные зрачки в голубой радужке.       — Я дурак, Лу.       — Это точно.