Шрам

      Следующий день приносит сдвоенную смену, пострадавших от поножовщины в Термитнике, дикую усталость. Когда ближе к полуночи Йонас делает обход, на полу в неосвещенном коридоре возле палаты Лу что-то шевелится.       — Эй? — он различает человеческий силуэт, сидящий на холодном кафеле.       — Привет, — отвечает силуэт знакомым голосом.       — Сумасшедшая, ты с хера ли не в койке?       — Просто помоги встать, — пыхтит Рид.       Он поднимает ее, замечая, как она старается не наступать на больную ногу.       — Всё, дальше я сама.       — Нет, — он умеет говорить тоном, не терпящим возражений, иногда на работе без него никак. — Почему ты здесь? — хилер придерживает Лу за плечи, чувствует, как она дрожит, как ее тело кренится в бок. Но голос звучит уверенно, даже немного иронично:       — Подумала, что мне уже пора заново учиться ходить.       — Ты ошиблась, — он твердо, но аккуратно подталкивает ее к палате, открывает дверь, продолжая одной рукой придерживать ее плечи.       — Сострадания в тебе немного.       — Его вообще нет.       Лу допрыгивает до постели на одной ноге, тяжело опускается, с трудом удерживаясь в сидячем положении.       — Должно быть, это тебе поможет стать хорошим врачом, — она пытается шутить, но ее лицо слишком бледное, а правую ногу она слишком неестественно удерживает на весу.       — Уже помогает. Я вернусь через десять минут, — не удерживается от шпильки. — Никуда не уходи.       Лу фыркает, откидываясь на спину. Задирает вверх руку с оттопыренным средним пальцем.       — Что это?       Когда Йонас возвращается с пластиковым стаканчиком мутно-белой жидкости, она все так же лежит поперек кровати.       — Обезболивающее.       Морщась, садится. Пьёт.       — А теперь попытайся уснуть. И больше без глупостей.       Лу поджимает губы, отводит взгляд. Помогая себе здоровыми рукой и ногой, окончательно забирается на койку. Ее лицо перестает отливать зеленовато-голубым — лекарство действует быстро.       — Я чувствую себя сломаной, Йонас, — говорит она, не глядя на него. — Я должна быть в Корпусе. У нас с Кеем дело висит, пока я тут валяюсь в постели и не могу пройти даже два метра.       «Три пулевых, дура!» — орет хилер про себя, оставаясь внешне спокойным. Трет переносицу пальцами, стараясь собраться.       — Так не затягивай свое выздоровление ещё больше, — он садится рядом с ней на кровать.       — Сколько я буду восстанавливаться? — Лу упрямо смотрит на него.       Взлохмаченная, решительная, жесткая. До одури живая. Что-то внутри него плавится под этим ее взглядом. Высвобождается, растекаясь беспомощным теплом по внутренностям. Под диафрагмой начинает ныть плохо заживающая рана.       — Месяц, — он пожимает плечами, хмурится, замечая разочарование во взгляде напротив. — Не будешь соблюдать предписания — два или три. Это не шутки, Лу.       — Я не пройду стажировку, — она обреченно прикрывает глаза, качает головой.       — Всё ты пройдешь. Вон как этот твой Стоун вокруг вьётся. Ты ценный кадр. К тому же, они тебе теперь должны. За потраченное здоровье, верность делу и всё такое.       — Не уверена… А Стоун, — Лу задумчиво кусает губу. — Думаю, я ему просто нравлюсь. Не как коллега.       Йонас не находит, что ответить.       Пару минут они просто сидят в тишине. Потом Лу шевелится, кривовато улыбается каким-то своим мыслям. Заговаривает вновь:       — У меня весь день из коридора телевизор орал. Проповеди, новости. Исследования новые выкатили. Говорят, после выпуска семьдесят процентов социальных групп распадается в течение года. А половина оставшихся — в следующие пять лет.       — Они и не такое скажут, только слушай, — хилер чуть хмурится, не понимая, к чему она ведет.       — Если мы… А если мы тоже, Йонас?       Его характер требует ответить желчной иронией. Но Лу с замершей тоской и неразрешенным вопросом во взгляде выглядит слишком уязвимой. И вдруг почему-то хочется ей обещать всякие невыполнимые глупости. Закрывать от мира, который тут же размажет в кровавую кашу, если хоть мельком разглядит эту хрупкость. Его ответ звучит чуть резче, чем надо:       — И не надейся, — Йонас поднимается с постели, зачем-то неловко подтыкает одеяло Лу. — Спи давай. Завтра зайду.

***

      — Осмотри пациентов в шестой, восьмой и десятой палатах, я не успеваю, — очки Дюшана скособочены, медицинские перчатки измазаны красным. Он действительно не успевает.       Лу в десятой. Солнце бледным лимонным пятном падает на ее койку, подсвечивает светлые волосы и сведенные брови — она снова что-то делает в планшете. Спасибо, хоть месье эмпатика рядом нет.       — Выдры? — Йонас заходит в палату, бросает на нее взгляд поверх кипы бумаг, которые пытался изучить на ходу. В них диагнозы, анамнез, описание динамики. Десяток тонких листов, свидетельствующих о том, что с чьим-то телом случилось некоторое дерьмо.       — Нет, теперь всё-таки работа, — она на мгновение отрывает взгляд от экрана. — Нашла способ быть полезной, не вылезая из постели.       — Круто. Они должны немедленно обновить твой статус лояльности.       — Не начинай, — Лу кривится, замечает бумаги в его руках. — Ты по делу?       — Да, — он откладывает стопку на тумбу. — Ежедневный осмотр, сегодня я.       — О… — Лу откидывает одеяло, садится, свесив ноги. — Хорошо, — ее щеки слегка розовеют, взгляд утыкается куда-то в стену. С удивлением Йонас понимает, что она смущена.       — Если хочешь, тебя может осмотреть Кейт, — он говорит прямо, по-медицински точно вскрывая неловкую ситуацию. — Давай позову ее.       — Нет, не надо, — она поднимает взгляд, в нем решимость, с которой впору прыгать с небоскреба. Это странно, конечно, но всё-таки она девчонка — иногда их плавающие границы интимности понять совершенно невозможно.       — Точно? — Йонас хмурится, все еще давая ей место для маневра. Вообще-то он не единожды видел ее и в купальнике, и в белье, и в своих собственных растянутых майках, но напоминать об этом кажется непрофессиональным. Он сейчас, в первую очередь, врач, а только потом — друг и участник событий общего прошлого.       — Конечно, — она уверенно вскидывает голову, будто отрицая этим свое очевидное замешательство. — Что мне делать?       Он еле удерживается от неуместно-ехидного: «Раздевайся», дает себе мысленную пощечину.       — Начнем с ключицы.       Лу кивает. Ловко орудуя одной рукой, стягивает футболку.       На ней белый спортивный топ и бесконечное количество бинтов.       Йонас привычно абстрагируется от всего, кроме стоящей задачи. Это раненое тело. Одно из многих. Так похожее на манекены в учебных классах. Он — зрение, знание, четкие движения пальцев. Лу исчезает в неясной дымке, остаются только слои повязок, которые нужно снять, и жесткие скобы, торчащие из узкой кости. Новая кожа. Розовая, тонкая. Запекшиеся темные корки рядом.       — Отлично регенерируешь, — бормочет он, предельно аккуратно поддевая пинцетом прилипшие ниточки.       — М-м-м, — голова Лу отвернута от него, кажется, подруга старается даже не дышать. — Запомню это как комплимент.       Выставленные предохранители в мозгу на мгновение срывает. На ум приходит с десяток настоящих комплиментов, которые можно было бы сказать девушке в почти-аналогичной-ситуации. Любой другой девушке.       — О’кей, — он яростно возводит ментальные стены обратно. — Сейчас будет немного больно.       Она мелко вздрагивает, кивает, поджав губы.       Стоически терпит все манипуляции, закусив щеку изнутри.       — Хорошо, здесь закончили. Еще пара дней и можно будет сменить на бандаж. Теперь нога.       Лу закатывает широкую штанину шорт.       Заживающее ранение похоже на след кометы. Йонас думает о неслыханном везении — кость не задело даже по касательной. Бедро Лу покрывается мурашками, когда он дотрагивается до него.       — Тут тоже все в порядке. Мышца почти срослась. Но будет еще какое-то время ныть.       — Какое-то?       — Возможно, всю жизнь, — он ведет бровью, бесстрастно накладывая новую повязку       — Ну спасибо.       — Не мне.       Лу недовольно выдыхает.       Йонас подбирает бумажки с тумбы, пробегает их взглядом, чтобы убедиться, что ничего не упустил.       — А, еще ж на животе.       — Да там уже нет ничего, — бурчит Лу, но расправляет плечи, слегка прогибается в пояснице, опираясь правой рукой о постель, чтобы дать доступ для осмотра. Йонас с ужасом чувствует, что его тело начинает подводить, посылать неправильные правильные сигналы. На долю секунды прикрывает глаза. Когда открывает, видит перед собой только глянцевый светло-розовый шрам в форме полумесяца под сводом ее ребер. Вечное напоминание о том, что каждый новый прожитый день мог не наступить.       — Да, тут всё в порядке, — он позволяет себе полуухмылку, выдающую легкую гордость за проделанную работу. — Даже красиво.       Лу хмыкает, тянется за футболкой, но вдруг останавливается, поднимает взгляд на него.       — У тебя такой же?       — Что?       — Шрам, оставшийся после меня?       — Почти, — Йонас пожимает плечами. Его отметина выглядит хуже и заживать будет дольше. Но форму действительно повторяет.       — Покажешь? — она это спрашивает так просто и невозмутимо, что хилер даже не сразу улавливает смысл.       — Что показать? Шрам?       — Ну да, — в глазах Лу, смотрящей на него снизу вверх, горит интерес, который она тщетно пытается прикрыть скучающим выражением лица.       — Нет.       — Почему? Все так плохо?       — Да это вообще тут ни при чем.       — Тогда что?       — Слушай, — он умеет сочетать поучительный тон с едким сарказмом и вовсю этим пользуется. — Если кто-то зайдет и увидит, что я раздеваюсь перед пациенткой, у меня будут проблемы.       — Да господи, просто задери футболку.       — Я в халате.       — Ну… И халат?       На одно мгновение ему становится смешно и странно. То самое мгновение, в котором он все же замечает дикость ситуации: Лу сидит перед ним на постели, смотрит снизу вверх в ожидании. Уговаривает раздеться. Прохладный воздух покрывает ее тело мурашками, соски настойчиво торчат через ткань топа, на что она совершенно не обращает внимание. И ему не следовало бы. Но, о’кей, если начистоту, а как не обращать-то?       — О, черт с тобой.       Он начинает расстегивать пуговицы медицинского халата. Ловит ее следящий взгляд, усмехается. Нарочито замедляет движения, издевательски играет бровями. Лу фыркает и закатывает глаза — дурак, мол.       Распахнув полы халата, задирает низ футболки, сам смотрит на темный след, полукругом бугрящийся на коже.       — Ох… — Лу выдыхает, в ее взгляде что-то меняется. Она смотрит на его шрам, потом на свой. Поднимает глаза, хмурится. — Твой выглядит… Иначе.       — Потому что меня не лечил хилер.       — Точно.       Она тянется пальцами к его отметине. В нескольких сантиметрах от цели ее рука замирает. Лу переводит взгляд на его лицо. Йонас никак не реагирует. С его умением контролировать эмоции можно было бы стать первоклассным карточным шулером. Но и врачом, наверное, тоже получится.       Пальцы Лу все же касаются его кожи рядом со шрамом. Легко. Тепло. Как-то настолько нежно, что Йонаса буквально прошибает электрическим разрядом, мурашки бегут даже по затылку, шевеля волосы. Он отодвигается, опускает край футболки.       Лу поспешно убирает руку, отводит глаза.       Хмыкает себе под нос:       — Ну, считай, парные татуировки можем не делать.       Йонас не выдерживает, смеётся:       — Хоть тут удалось сэкономить.

***

      На следующий день Дюшан вынимает скобы из ее ключицы и выдает глянцевые распечатки с упражнениями для разработки руки.       Еще через день приносит костыли.       Каждый вечер, во время смены или после — если был в утреннюю, Йонас приходит к десятой палате. В коридоре возле нее Лу мучительно восстанавливает двигательные способности тела.       Иногда Йонас помогает, иногда просто смотрит или выдает обезболивающее.       Подбадривает, болтает ни о чем.       У них уговор — двадцать самостоятельных шагов, и он отведет ее в секретную курилку для персонала. И даже угостит натуральным табаком.       Лу так хочет скорее в Корпус, что дополнительная мотивация ей не так уж и нужна, но Йонас считает, что большие задачи нужно разбивать на маленькие достижения.       Ее сосредоточенность, упрямо сжатые губы, внимательная напряженность во всем теле — все это завораживает, само собой приковывает к ней взгляд. Йонас думает, что она похожа на оружие. Изящное в своей смертоносности. Неумолимое в достижении цели. Должен ли он будет когда-нибудь лечить тех, кто перейдет ей дорогу?       — Получилось! — на четвертый день она проходит без костылей целых тридцать шагов разом. Бледнеет, прислоняется к стене, но улыбается с совершенно детской непосредственностью.       — Ну класс. Отдышись и пойдём.       Уголки ее губ едва заметно опускаются. Наверное, от мысли, что придется снова ходить.       — Я помогу.       Она секунду медлит, потом кивает.       И это — то, чего ни за что не случилось бы раньше. Лу никогда не умела принимать помощь. Не хотела выглядеть слабой, быть уязвимой даже перед друзьями.       Йонас отстраненно думает, что эти дни в больнице, а может, даже эти клятые общие шрамы странным образом изменили их. Сделали ближе, чем раньше. Словно убрали какой-то барьер.       Иногда ему кажется, что он прекрасно понимает, что именно изменилось.       Но не задерживается на этих мыслях.

***

      — Не расскажешь, что случилось на том задании?       На длинном неприметном балконе, идущем вдоль последнего этажа больницы, нет никого кроме них.       Они стоят в паре шагов от ограждения, прислонившись спинами к стене здания. Лу слегка облокачивается на Йонаса — так легче держать равновесие, когда не опираешься на одну ногу.       Ему нестерпимо, до жжения в ладонях, хочется её обнять. Просто чтобы помочь. Чтобы забрать на себя еще часть нагрузки. Но прямо сейчас, пока Лу бодрится и ничем не выдаёт того, как нелегко это дается, он только стоит недвижимой скалой, впитывая в себя давление и тепло ее тела, просачивающееся сквозь слои их одежды.       — Неудачная засада, — она прицельно отбрасывает догоревший окурок в жестянку на полу. — Это была моя идея, — она говорит ровно, но Йонас безошибочно улавливает жесткие нотки самоуничижения. — Отправила Кея прикрывать меня…       — Но он не прикрыл.       — Он не мог. Они появились с другой стороны. Фатально неверный расчет, — она безрадостно хмыкает и умолкает.       — Разве не должен этими расчетами заниматься более опытный сотрудник? — оправдывать Кея он не намерен.       — Должен, но ты же меня знаешь. Как там про меня бывшая Тома говорила?       — Она вообще несла много херни не по делу.       — Но я запомнила. «Наглая сука, которая на всех давит». Не знаю, может и точная характеристика, — Лу усмехается и вдруг тихо ойкает, переступая с ноги на ногу.       — Пойдем обратно? — Йонас оборачивается к ней, Лу поднимает голову, смотрит на него снизу вверх:       — Давай еще немного постоим. Я на воздухе две недели не была.       — О’кей, — не говоря больше ни слова, он просовывает руку между стеной и спиной Лу, твердо обнимает ее за талию, прижимая к себе ближе, забирает на себя почти весь вес её тела. На несколько секунд она замирает, кажется, даже не дышит. Потом расслабляется, сама прислоняется виском к его плечу. Йонас чувствует что-то странно похожее на счастье. И это настолько неуместно, что даже нервирует. Лу продолжает с того места, где остановилась:       — В общем, я не дала Кею выбора. И в другой ситуации это было бы правильно, он же эмпатик, что он может против вооруженных людей…       Хилер, не сдерживаясь, резко перебивает, глядя на светящиеся окна больничного корпуса напротив:       — Да хрен знает, может, тоже быть вооруженным?       — Он и был.       — Так какого…       — Ладно, закрыли тему, — Лу немного отстраняется. — Он тебе не нравится.       — Надеюсь, он воспользовался своими способностями и считал это, — Йонас старается обуздать полыхнувший внутри гнев, но выходит плохо, поэтому говорит он почти не размыкая губ.       — Ну… — в голосе Лу вдруг сквозит что-то похожее на совершенно не свойственную ей хитринку. — В какой-то мере.       — Это в какой? — хилер хмурится, вспоминая столкновение в палате. — Он что-то тебе сказал?       — Забудь, неважно…       — Нет уж. Выкладывай, — он снова смотрит на Лу. Та поджимает губы и уводит взгляд, будто уже жалеет о том, что сболтнула.       — Ну?       — Он сказал, что ты ревнуешь.       — Придурок, — Йонас раздраженно щелкает языком. Лу выглядит растерянной и смущенной, не смотрит на него. — Ревность — не эмоция, а причина эмоций. А он всего лишь эмпатик, а не экстрасенс.       — Но он опытный эмпатик, — твердо отвечает девушка, продолжая отводить взгляд.       — Опытный эмпатик катит к тебе яйца. Поэтому готов нести любую чушь, чтобы прощупать почву.       — Окей, — Лу безразлично пожимает плечами.       — И что ты ему ответила?       — Да какая разница, — она отодвигается окончательно, чуть морщась, наступает на больную ногу. — Что мы друзья. Что еще отвечать.       Йонас скрещивает руки на груди, делает вид, что задумывается. Потом милостиво подсказывает:       — Еще, что он хрен с горы, который лезет не в своё дело. Или что после произошедшего он может написать заявление по собственному. Или что он мог бы перевестись в другой отдел. Или чтобы засунул своих сраных выдр себе в задницу… — он осекается. Лу фыркает:       — Нельзя засовывать выдр, ты чего.       — Ладно, выдры ни при чём, — хилер неровно выдыхает. Хочется снова закурить. Чем-то занять пальцы и ум.       Хлопает себя по карманам в поисках пачки.       — Так значит, — Лу поворачивается к нему всем телом, внимательно смотрит. — Не ревнуешь?       Между ними фут, Лу ниже на голову. Ее глаза на неосвещенном больничном балконе выглядят непривычно темными. Живыми, ждущими. Как всегда пронзительными.       Йонас замирает. Никаких нормальных ответов в голову не приходит. Ничего, что не звучало бы невнятной ахинеей. Мгновение растягивается. Шум проезжающих внизу машин сливается в ровный гул, смешивается со звуком лопастей кондиционера, висящего на стене этажом ниже.       Хочется отмотать время назад.       Или вперёд.       Да хоть куда-нибудь.       — Не знаю, — наконец медленно отвечает он.       Глаза Лу расширяются. Она смотрит на него так, словно чего-то ждёт или собирается что-то сказать, но Йонас уже смаргивает и отворачивается. Нащупывает сигареты в кармане.       — Давай еще по одной и обратно. Поздно уже.