The sickness you foster

      Он силой сжимает пальцы на ногах и резко втягивает воздух. Маленькие звездочки беспомощно усеивают заднюю часть его век — если бы тревога не першила в его горле, возможно, он мог бы нанести на карту созвездия и найти Форнакс, потому что он точно сгорает. Слишком горячее пламя стыда, смущения и беспокойства обжигает его изнутри, словно безудержный пожар. Джисон знает, что его парень любит его. Минхо об этом говорит ему все время — не так много слов, но он касается его именно так, как ему нравится, и раз в две недели делает ему любимый чизкейк. Это ли не любовь? Хо всегда рядом, гладит его по голове, когда он рыдает из-за своего глупого маленького сердца. Любовь ощутима. Но есть одна весомая деталь. Просто… возможно, Минхо будет любить его чуточку меньше после того, как Джисон скажет то, что он хочет сказать, спросит то, о чем он хочет уже долгое время. И, казалось бы, это отличный стимул не разжигать разговор, потому что это может всё испортить. Вернее, даже не может: скорее всего, так и будет. Но… Что-то сломалось, и громко разбилось в его мозгу уже очень давно. Вероятно, с ним определенно, клинически, что-то сильно не так, но ведь знание этого мало что меняет, верно? Осознание проблемы никак не поспособствует её решению, увы. Дело совершенно не в том, что он больше не ощущает себя виноватым, потому что он ощущает. Постоянно. Просто вина на самом деле никогда и ничего не меняла. Вот так вот просто. Он так же без конца терзал и истязал себя из-за того, что он гей. Блядь, но он же тоже не мог это исправить, не так ли? Тогда, зачем сокрушаться? Пора признать, у Джисона странные, невозможно описать насколько странные желания. Но почему? Все просто: он мечтает о глупых, и до боли грубых вещах. И что дальше? Неужели, это плохо? Если так посмотреть, некоторые люди ради забавы поджигают муравьев, а другие едят сырую лапшу, потому что им просто нравится. Безумно? Да. А если так разобраться, что вообще в этом мире имеет значение? Вопрос интересный. Он совершенно не хочет разрушать единственные хорошие отношения, которые у него когда-либо были в жизни. Потому что он не переживёт. Но что можно сделать с его частью, которая безнадежно и отчаянно хочет, чтобы Минхо потакал ему, баловал его, непременно видел, знал эту его часть и любил его. Даже несмотря на огромное желание, заверить себя, что, может быть то, что он испытывает, не так уж и нормально, но с другой стороны и не так уж плохо, а значит — с ним всё в порядке. Соври мне и скажи, что я не попаду в ад. Мне так будет лучше, мне так будет проще. Стоит ли рисковать? Возможно, нет. Но может быть… за этим скрываются горы. — Привет, — говорит Минхо, касаясь спутанных рук Джисона и поглаживая большим пальцем его острые костяшки. «Успокойся, детка. У тебя будет гипервентиляция и ты умрёшь прямо у него на руках», — проскальзывает в голове Джисона, хотя, может быть, было бы не так уж и плохо, умереть такой смертью. А если брать не в таких глобальных масштабах: Хан мог бы потерять сейчас сознание от стыда, впасть в кому и никогда не признаться в том, что так отчаянно старается принять. Но будет ли это правильно? С одной стороны он хочет вынести это на поверхность и полюбоваться, а с другой — закопать глубже, чем когда-либо прежде, насыпать сверху столько сырой земли, чтобы наконец-то забыть обо всём, как о страшном сне. Он бросает взгляд на своего парня и вздрагивает от этого заботливого, пробирающего до самого сердца взгляда. — Обещаешь, что не станешь ненавидеть меня? Поклянись. Брови Минхо удивлённо, поднимаются вверх. — Конечно, — говорит он. — Как я могу тебя ненавидеть? Я даже себе представить такого не могу. — Ну… — Хан снова набирает в грудь весь воздух, который только есть в помещении, и зажмуривает глаза. — Я имею в виду, если бы я сделал что-то плохое? Представим, если бы я кого-нибудь убил? — парень издалека, почти из космоса, прощупывает почву. — Я полагаю, у тебя бы обязательно были свои на то причины. Тебе нужно помочь закопать труп? Хан медленно моргает, а затем открывает глаза: — Если бы я сделал что-нибудь похуже? — Это хуже? Например, если бы ты изменил мне? Джисон полуфыркает: — Неверность хуже убийства? — Убийство не обязательно означает именно убийство, — говорит Минхо. — Ты мог сделать это не специально, но я все равно надеюсь, что ты шутишь. — Конечно, я не изменял тебе, — говорит он. — Ты буквально идеален. Нет, это… — он впивается ногтями в ладони до весьма ощутимого покалывания. — Я ничего… не сделал, наверное. Это больше похоже на то, что я чего-то хочу сделать. Но это очень плохо. Почти аморально. Минхо нежно берет его за руку и аккуратно разжимает мягкие пальцы: — Ты делаешь себе больно, — говорит он, находя взгляд Джисона. — Нет ничего плохого в твоих желаниях. — Хм, — он снова почти смеется, зажимая рот ладошкой. — Видишь ли, здесь ты объективно не прав, но… — Детка, — говорит Минхо. — Скажи мне, что ты хочешь от меня, я так не понимаю. Джисон прикрывает глаза и чувствует немыслимое головокружение. Похоже на то, что можно почувствовать за секунду до того, как ты проглотишь насухую капсулу, полную цианида, предварительно зная, что это всё изменит. Конец, пути назад больше нет. Бабочка взмахивает своими тонкими крыльями, и это ускоряет следующий Большой Взрыв, но ты все равно проглотишь. — Это, это… — Хан беспомощно то открывает, то закрывает рот. — Джисони, — бормочет Минхо, — пойми, я бы никогда не стал тебя ненавидеть. — Это секс, — задыхается Джисон, а правый уголок рта Минхо дергается. — Я, вроде как, понял. Детка, все в порядке, — он снова сжимает руку Джисона. — Хорошо? Просто скажи мне. — Я хочу, — Хан снова сжимает руку Минхо так сильно, что должно быть точно больно. Его дыхание сбилось, и как он это говорит? Боже мой, красный, как рак он это говорит. — Ты можешь ответить нет, — клянется он, — и, пожалуйста, не ненавидь меня, блядь. — Я понял, — говорит Минхо. — Я знаю, что могу сказать нет. И я не буду тебя ненавидеть. — Я думаю о… — шепчет он волнительно, — иногда ты ведешь себя как… как мой старший брат, — парень сворачивается, его челюсти сильно сжимаются, а поток времени остановился, его больше нет. Реальность будто закончилась, Хан завис в промежутке, и он не осмеливается моргнуть или хотя бы открыть глаза, потому что уверен, что в любую секунду Минхо отстранится, вздрогнет и выльет на него множество уродливых, почти ужасных вещей. Отвратительно — Минхо будет прав. — О, милый, — мягко говорит Минхо, все еще касаясь Джисона. Он сжимает руку и проводит большим пальцем по щеке, сгибая ладонь у линии подбородка и поднимая лицо, чтобы их взгляды встретились. — Ты хочешь, чтобы я притворился твоим братом? Тело Джисона пробирает судорогой, и из его горла вырывается хриплый стон. — Боже мой, — он отчаянно кивает, в то время как его тело наполняется липким жаром. Джисон все еще едва дышит, когда смотрит на своего парня, потому что видит не отвращение, как ожидалось, а вместо этого замечает что-то испуганное, но подчеркнутое невообразимой нежностью. Его глаза немного широко распахнуты, если приглядеться: в изгибе рта есть что-то похоже на неуверенность, но… — О, Боже, ты не… — Хана сковало изнутри. — Успокойся, — говорит Минхо, — Хочешь быть моим младшим братом, Джисони? — его руки мягко перебирали позвонки. — Блядь, — это всё, на что способен его мозг, ибо он уже начал потихоньку разжижаться. Это нереально. Это не может быть реальным. — Бля, какого хрена. Хён. Хён, какого хрена… — Скажи мне, чего ты хочешь, — говорит Минхо. — Если подумать — на что это похоже? Он снова дергается, хватает Минхо за предплечье и сжимает его. — Хм, если тебе… нравится то, что ты сказал. Ты мой брат. И, может быть, если ты можешь быть вроде, как будто, я не хочу этого, — он безбожно запинался. — Но ты заставляешь меня хотеть этого. Что-то вроде. Если это… если это имеет смысл? — Ах, ты несносный, противный мальчишка, — говорит он, касаясь колена Джисона, а затем аккуратно поднимаясь чуть выше, кончиками несносных пальцев дразня его внутреннюю поверхность бедра. Его взгляд прожигает Джисона изнутри, он развязно проводит языком по нижней губе. — Ты хочешь, чтобы твой старший брат развратил тебя, да, сделал плохим, грязным? — его шепот вызывал по телу Джисона тысячи блядских мурашек. — Хочешь, я прикоснусь к тебе так, что ты почувствуешь себя странным и нездоровым, но тебе придётся смириться со своей участью, потому что я твой старший брат, и я непременно должен знать лучше. — О, Боже, — снова говорит Джисон, трепеща ресницами, потому что он забыл все остальные слова. Все уже так затуманено дымкой, что разглядеть ничего не возможно. Минхо должен быть возмущен. Он должен был сказать ему, про то какой он грязный, извращенный и ужасный, но вместо этого с интересом принимает его игру. «Мы оба сумасшедшие». Минхо проводит рукой по тёмным волосам Джисона, слегка оттягивая на себя. — Ауч! — его нижняя губа оказывается между острыми зубами Ли, тот в свою очередь, не отказывает себе в удовольствии не слишком аккуратно её зажать. — Мы можем это сделать, — говорит Минхо, сладостно зализывая укус. — Я могу быть им для тебя. Я буду тем, кем ты захочешь, Джисони. — Блядство, какое блядство, — он выдыхает, а с его губ падает слишком развратный стон. Джисон снова прижимается к губам Минхо. — Ты знаешь, что я люблю тебя, верно? — Мм-м-м, да. Но все равно скажи мне еще раз.

***