The sickness you foster

      Ни то стон, ни то скулёж встал в его горле комом. Господи, каким он был сейчас блядским с этой протяжной ниточкой слюны у его рта. Бёдра качнулись вперед, а твердый член дернулся в сжатом кулаке. Большой палец так желанно провел по скользкой головке, еще один резкий звук вырвался наружу и превратился в громкий, отчаянный всхлип. Глаза плотно закрыты, пальцы липкие от предэякулята, он ёрзает на кровати. — Ах, ах, ах, дерьмо… Полуденный солнечный свет танцует в комнате, а Джисон дома совершенно один, так что ему не нужно молчать и сдерживаться. Его голова блаженно откидывается назад, обнажая шею, ротик так привлекательно открыт, возможно, даже для чьего-нибудь члена. Удовольствие течет сквозь него густыми волнами, и он ощущает себя потерянным, растерянным. У него кружится голова, когда полубред берет над ним верх. Ничего особенного, теплая рука, которая будто и не принадлежит ему, чья-то чужая ладонь заставляет его чувствовать себя сейчас безумно хорошо. Он дергает свой член и играет с яйцами, снова скуля, а его нога застревает в одеяле от испарины. — Ах, черт, чувствуется… хорошо, ах… Щелчок со стороны двери, но он не осознаёт весь мир полностью, пока… — О, вау, — звучит восхищенный голос Минхо, и Джисон замирает. Нет нет нет. Он дома один, его брата нет дома, это не… У него перехватило дыхание, а затем он медленно поворачивает голову в сторону. — Ты знал, что чертовски громкий? — говорит Минхо, изогнув бровь, ровным голосом обжигая Джисона. Он снова моргает, но Минхо все еще стоит в дверном проеме, рука покоится на дверной ручке, голова по-птичьему наклонена, а глаза скользят по обнаженному телу Джисона. Его губы дергаются в ухмылке при виде его уже раскрасневшегося члена в руке. — Ой! — взвизгивает Джисон, хватаясь за одеяло, чтобы прикрыться, потому что это смущает, это так смущает, почему это происходит с ним, он думал, что дома один. — Мерзкий мальчишка, — говорит он, играя языком с рядом белых зубов. — Не знал, что ты достаточно взрослый, чтобы мастурбировать, Джисони. Мой младший братик разве уже вырос? — Уходи, — бормочет он. Его глаза зажмуриваются, но он все еще чувствует на себе взгляд Минхо. Стыд скручивается в его груди, смущение такое тёплое и пульсирующее, как окровавленное сердце в руке убийцы. — Нет, — говорит Минхо, — нет, не думаю, что послушаю тебя, — он медленно входит в комнату, захлопывая за собой эту чёртову дверь. Джисон смотрит на него: — Что ты… — начинает он, когда Минхо садится на край его кровати, а та под его весом слегка уходит вниз. — Хён… — шепчет он, когда Минхо хватает одеяло и отбрасывает его в сторону. Теперь закрыться нечем. — Хён, что ты… Минхо накрывает такой надоедливый рот рукой, заставив замолчать. Парень берет все еще твердый член Джисона: — Ты часто касаешься себя, Джисони? — Хён… не… АХ! — Ты мог бы попросить меня о помощи, — размышляет Ли, крепче сжимая и поглаживая ствол Джисона. Его рука теплая и грубая, и Джисон вздрагивает, ужасно стыдясь того, насколько приятно она ощущается. Это не должно быть приятно. Это не… это неправильно. Минхо нет — его старший брат не должен так к нему прикасаться. Он должен уйти. Он… Джисон извивается, пытаясь вырваться, вцепившись пальцами в прохладную простыню. — Знаешь, я бы помог тебе, Джисони, — тягуче продолжает Минхо. — Если бы ты только спросил и попросил. Так поступают хорошие братья. — Н-нет, — Джисон качает головой, — нет, я не… не думаю, что это хорошая идея… «Это неправильно», — хочет он сказать, но слова замирают у него в горле, когда Минхо кладет большой палец на головку члена и снова так страстно воркует. Парень дергается, и в его груди нарастает звук, но он не выпускает его, не хочет, он не хочет этого, он не… — Хён, — выдыхает он, попытавшись свернуться вбок, но Минхо хватает его за бедро и прижимает к себе. — Да, Джисони? — Хён, я не… не… — Похоже, тебе нужна помощь, — он проводит ногтем большого пальца по тонкой нежной коже внизу живота Джисона. — Я думаю, ты хочешь этого. Я думаю, ты хочешь, чтобы твой старший брат помог тебе. Его глаза расширяются и находят темный взгляд Минхо. — Нет, нет… — Да, — говорит, — ты знаешь. Только посмотри, как ты течёшь мне в руку. Джисон дрожит. Его член дергается, и тихий стон срывается с прикушенных губ. — Ах, — упивается Минхо. — Ты стонешь, Джисони. Это значит, ты этого хочешь, — он сжимает член Джисона в кулаке и трет большим пальцем щель. — Это значит, что тебе это нравится. Снова гулкий стон, который мёдом разливается по ушам. — Хён… — его голос срывается, и ему становится так жарко, его живот, словно скручивают бесконечными узлами. Происходит что-то плохое и неправильное, и всё же это хорошо, и от этого ещё хуже. Удовольствие разливается по его телу, и он хочет опереться хоть на что-нибудь. Неправильно, потому что Минхо его старший брат, их связывает другая любовь. Братья не должны делать настолько ужасные вещи, он знает это, они оба знают, но почему-то Минхо не останавливается и прикасается к нему все снова и снова. Почему это приятно, почему это так хорошо, когда это плохо и неправильно? Потому что запретный плод сладок. — Все в порядке, — успокаивает Минхо. — Ты можешь признать, что тебе это нравится. Разве ты не хочешь, чтобы я показал тебе, окунул тебя в этот мир ощущений, показал, как там все работает? Кто, если не я, сделает это? — Но ты мой… — Я что? — Минхо мычит куда-то в шею, настойчиво массируя яйца Джисона ладонью. — Давай, повтори это. — Мой… — все горит. Невольно его бедра снова упираются в руку Минхо, и он задыхается от этого, от его крепкого кулака, его теплой кожи. Обжигает.— Мой… ты мой брат, мы не… Он снова наклоняет голову: — Мы не что, Сони? — тихо воркуя, он дразнит своим большим пальцем головку, на которой Джисон уже стекает предэякулятом. — Могу сказать, что тебе это нравится. Сони, ты был таким громким. Я так близко слышал тебя в своей комнате, ты даже не пытался быть тише. Он щелкает ногтем по головке члена и дрочит его намного быстрее, видя, что парень на пределе. — Ты же хотел, чтобы я услышал. Ты такой грязный. Гнусный, развратный мальчик… — Нет, нет, — бормочет он, снова дёргаясь вперёд, стыд и замешательство обжигают его грудную клетку. Ему не должно это нравиться. Ему это не нравится. — Разве? — хмычет Минхо. — Не хотел, нет, я не хочу, ты… думал, что тебя нет дома, пожалуйста, хватит… — он в который раз запинается. — Пожалуйста, да? — он демонстративно облизывает ладонь и снова ведёт ею, делая член ещё более влажным, и на этот раз Джисон не может перестать ныть. Он такой чувствительный. Именно сейчас. Он боится думать о том, почему он все еще тверд, как он все еще тверд. Может быть, Минхо прав и внутренние его чертята хотят этого, может быть, им и ему всё происходящее нравится? Это крышесносно, но также и абсолютно неверно. Это неправильно, почему ему тяжело, почему ему так хорошо, почему все внезапно стало таким туманным и странным, почему Минхо не уходит? Слишком много вопросов и так мало ответов. — О чем ты умоляешь, Джисони? — спросил Минхо. — Бьюсь об заклад, дрочить самому себе не так приятно? Бьюсь об заклад, все это время ты знал, что тебе нужна моя помощь. Не так ли? Ты знал, что именно старший брат сможет тебе помочь так, как никто не сможет. — Нет, ты не прав… — Хватит врать, — немного зло ругает Минхо. — Я могу сказать, что ещё немного, и ты кончишь здесь от моей руки. Если ты это сделаешь — ты не сможешь отрицать, что ты таешь от своих фантазий. Джисон выдыхает тихий стон, и его тело дергается на простынях. Он близко. Он так, так близко, что едва может думать, и действительно никогда раньше это не казалось таким ошеломляющим. Каждый раз, когда он делал это один, конечно, было приятно, но не так. Не так, как с Минхо. Означает ли это, что его брат прав, и Джисон хочет этого, но почему? — Это неправда, — умоляет он, в бреду. Он умирает от стыда, но Минхо такой чертовски горячий, что Джисон рядом не может думать. — Да, — говорит Минхо. — Давай будем честны, если ты кончишь сейчас, значит, тебе доставляет удовольствие, — теперь его лицо сверкает злобной улыбкой, а затем начинает играть с яйцами Джисона одной рукой, мастерски дроча ему второй. Джисон слабеет, он возбужден и слишком чувствителен, чтобы предотвратить это — его тело напрягается, а спина выгибается почти до хруста над кроватью. Он ощущает у себя во рту неприятный привкус, когда он кончает на руку Минхо. Его желудок переворачивается, и он судорожно дышит, судороги сотрясают его тело, пока Минхо продолжает поглаживать его обмякший член. Хо гладко ухмыляется ему: — Не знал, что мой младший брат такой чертовски развратный, — говорит он, слизывая сперму с ладони, и это зрелище снова вызывает у Джисона внизу живота спазмы. Он хнычет. — Мама и папа, вероятно, скоро будут дома, — говорит Минхо, пожимая плечами. — Тебе следует привести себя в порядок. — Ты, ты… — Он сглатывает и судорожно выдыхает. — Ты не… — глаза зажмуриваются, в затылке начинает пульсировать. — Я не скажу им, — говорит он, — если это то, о чем ты беспокоишься. Они не узнают, что их младший сын попросил своего старшего брата научить его. Его глаза резко открываются: — Я не… я этого не делал, ты! — Конечно, делал, — Минхо играет языком вокруг своего указательного пальца. Как это заводит, — вспомни, как ты просил об этом, как-то слишком громко стонал, касаясь самого себя. Быть таким громким… непозволительно. Посмотри на себя, ты становишься таким мокрым, когда я прикасаюсь к тебе. Твоё тело мне говорит, что мой младший братик явно хотел этого. Я просто дал ему то, чего он жаждал. Мозг Джисона сейчас похож на мокрый песок, все его тело стало мягким и сонным, как у котенка. К его сожалению и ужасу: он уже снова становился твердым. То, как рот Минхо снова изгибается в насмешливой улыбке, дает Джисону понять, что его заметили. — У тебя когда-нибудь был секс, Джисони? Держу пари, что нет. Спорим, ты просто отчаянно нуждаешься в том, чтобы кто-нибудь лопнул твою вишенку, не так ли? — его глаза опасливо сверкают. — Противный мальчишка. Грязный, противный мальчик. Ты такой чертов клише, мой братик. — Я… нет, я не… — Ты не девственник? Горят даже кончики ушей: — Я… не твое дело, — шепчет он. — Уходи. — Ладно, ладно, — говорит он, поднимая руки. — Джисони, только не забудь привести себя в порядок, пока мама не пришла домой, а то она очень удивится, увидев тебя в таком положении, — он проводит по внутренней стороне бедра Джисона и смеется, когда тот всхлипывает. — Я буду в своей комнате, ты всегда это знаешь. Я всегда готов, чтобы обучить своего младшего братика.