insomniac

       «1*.06.20**       Раньше мне не доводилось писать кому-то письма, такое странное ощущение. Рядом всегда кто-то был, будь то враг или свой, не важно. Не буду много разглагольствовать о своих помарках, хочу перейти к делу, пока мы не уехали.       Скоро я уеду с Минхо к мосту, нужно разгрузить припасы и найти постового на ежедневный отчёт. Впрочем, дело обычное. Хотелось-бы, конечно, чтобы ты занялся этим, но сейчас у нас стоит более важное дело. Я не могу адекватно оценить значимость Феликса, впервые встречаю человека с иммунитетом, ещё и такого хрупкого. Он такой наивный, забавный, кажется это идеальный кандидат на роль спасителя. Особенно для нас. Так вот пригляди за ним. У меня, почему-то, весь день ком в горле стоит, ощущение, будто надвигается какое-то бедствие, давно так себя не чувствовал. Ожидаю какой-нибудь херни от Минхо, он так просто не оставит всё это.       Отгоняю от себя мысли, что Феликс очухается и свалит отсюда, я думаю тебе тоже страшен такой исход. Кто будет разрабатывать вакцину, если не мы, и кто выгодно её продаст, если не мы? Даже думать о таком тошно. Поэтому настоятельно приказываю следить за каждым его шагом. Если что-нибудь случится, делегируй обязанность Джисону, он точно никуда не должен деться из Капитолия. Не должен.       Выйду пораньше, как обычно. Не люблю опоздания, сам знаешь.       Хван Хëнджин»       Мускулистый парень склонялся над запиской, расположенной среди настольных завалов из всяких бумажек, результатов анализов, профайлов и ещё множества, во что ему не стоит углубляться. Со не может поверить, что командира «Цикад» больше нет в живых. И также не может принять свой провал.       Получив яростный выговор от Марлин и потеряв поддержку среди единомышленников, Бин вынужден двигаться в одиночку, рассуждать в одиночку, продумывать дальнейшие планы в одиночку. В один миг на него свалилась обязанность сразу за троих, Хвана — распределить состав, Хана — поддерживать свои порядки на посту, и Ли — выезжать на зачистки территорий. Множество разносторонней работы вводит Чанбина в резонанс, но у него также, как и у Феликса, нет другого выбора. В конечном итоге, найти маленького ублюдка сейчас является наибольшим приоритетом.       Или не является вовсе.       

***

      — Ты упустил их, — Марлин в тот злополучный день была особенно раздражена, — они были вдвоём, а ты со своей шайкой не смог их остановить.       По правде говоря, после вылазки в голове Со завелись вопросы и мнения, совсем противоречащие его прошлым принципам.       — Главное, что они, блять, не в нашем составе, — спокойно ответил он, облокачиваясь на еле стоящий стеллаж, — теперь среди нас нет предателей.       — Главное, что один из них свёл в могилу Хëнджина, — темноволосая женщина разъярённо выпалила, — а второй сбежал. Нашего лекарства больше нет. Ты хочешь чтобы мы существовали также, как ФЕДРА?       Со глянул на руководительницу, а та в свою очередь отвела взгляд в сторону, тяжело вздыхая и опуская руку на стол. У них больше ничего нет. Она сжала кулак и резко ударила им, показывая свою злобу в полной мере. Фанера разломилась подобно иссохшим косточкам. Вместе с ошметками лакированной поверхности падала частица её несокрушимой, как она думала, души.       — То есть не существовали вовсе?       — Верно.       — И что теперь?       В светлых глазах хорошо различалось волнение и даже страх.       — А вы уверены, что из этого сопляка получилась бы чудо-прививка?       Женщина не ответила на вопрос сразу, она встала и поджала губы в рьяных попытках скрыть недра своей безумной одержимости этой ошеломляющей идеей.       — Получилась бы!       Двое серьёзно смотрели друг на друга, ведь сейчас как никогда раньше решалось дальнейшее выживание целой фракции. Что, если они потеряли свой смысл, тогда ВОФ обретут бóльшую мощь? Или ФЕДРА пожелает восстать и подключиться к гражданской войне, что маловероятно, но возможно? Марлин не может допустить этого. Не имеет права. Ни у кого нет желания, чтобы кто-то пустил пулю в самый затылок. Насквозь.       — Шрамы возьмут своё, — Со улыбнулся, — они его убьют.       — С чего такой довод? — командирша властно скрестила руки на грудине, тем самым выражая явный протест словам Чанбина. А ведь он даже не огласил своей точки зрения.       — Джисон не просто раздробленный мальчуган, — он сделал шаг навстречу её тушке, — думаешь, в нём не проснутся кровожертвенные отголоски? Ты серьёзно? Он во снах молится, как котеночек складывая ладошки друг к дружке и плачет. Да, Марлин, его глазницы почти кровоточат по сектантской Санта-Каталине.       — Ты недооцениваешь упëртость Минхо. Он, в отличии от Хана, более...стойкий? Они оба сломаны, ты это знаешь прекраснее кого-либо другого в наших отрядах.       — Мне поебать, — грязно выругался Со, сплюнув куда-то под ножку шатающегося стола. Он скрипнул, будто отвечая грозному парню тем же. А его ухмылка расцветала, — я найду их. Прикончу, если будет такая возможность, а я еë устрою непременно. Я прозрел слишком поздно. Пожинать плоды Хвановой цепочки не тебе, — ткнул он пальцем в воздух, целясь в центр собственной клетки, где покоится ещё теплое сердце, — а мне.       Она опешила, не выражая даже писк возражения. Чанбин яростно завладел письмом, окидывая взглядом в последний раз, разорвал на десяток кусочков и дождиком пустил на прямоугольную поверхность. Церемониться — дело деликатное. Дело, выдающее его пылкий дух. Страстная месть, желание фонтанных глоток и судорожных искривлений плечевых костей. В гортани пересохло. Он смочил её громким глотком слюны, и, толкнув дверь нараспашку, покинул кабинет Хëнджина, оставляя в дымке мыслей уже не себя, а её. Ту, кто даже палец о палец не ударит, чтобы сделать что-то выдающееся. Её признать, по правде говоря, сложно. В конце концов, даже плевок не вызвал хлопка пощёчины или ругательства. Ей всё равно, а Со Чанбину — важно до сжатия кулаков.

***

      Росчерк карандаша по бумаге скрежетом, словно будильник, пробудил Кристофера от беспокойного сна. Ветер назойливо щекотал свежие раны, пробираясь под рукава лёгких футболок. Феликс хватался за молнию минхоновой ветровки, что покоила его под своим тёплым кровом, будто в объятиях пепельного. Но, увы, тот мирно посапывал на дряблых седоках с вкраплением резаного стекла. Кусочки лезли под его кожу, путались в волосах, до того пыльных, что скрылись смольные корни. Чем дальше они заходили — тем масштабнее становится пейзаж за покоцанной рамой газельного окна. А выдвигаться нужно быстрее, ибо знает только Господь, кто идёт по их пяткам и целится в лопатки.       На листе, где красную линию полей скрыла червонная кровь, также спал Минхо. Весь такой тощий, потерявший килограммы из-за голодания, такой бледный, как лунный лик в облачных объятиях. Но небеса в ту ночь безоблачны. Её свет выдавал их присутствие хоть птицам, хоть трупам или труповозкам в сопровождении живых. И, мало ли, а транспорт нужно осмотреть на наличие обносков и, возможно, подброшенной мины. Вероятность того мала, ибо парни находились под чётким надзором Ли старшего вплоть до первых лучей ослепляющего ока, а затем и тот повалился в сон. Лишаться опытного стрелка совсем не хотелось.       Феликсу отныне делать нечего. Минхо не проснется по его малейшей прихоти, и отныне плечи младшего потяжелели. Естественно, куда проще, когда твои внутренности тащит некто другой. Однако, без лишней тяжести никто не встанет, не так ли?       Он сунул рисунки в рюкзак и огляделся влево-вправо, словно находясь на зебре. Кристофер сидел на коленях подле вспотевшего Чонина, то ли от нарастающей жары, то ли от инфицирования. Но он буквально плавился. Нехорошо. Бан сложил руки у грудины, а его губы еле слышимо раскрывались, выпуская шепот наружу. «Господь...Милая...Помоги...» — донеслось до Феликса, но он, не желая нарушить чужое почитание, выдвинулся из газельки прочь. Трава под сухой обувью ощущается удивительно мягко, словно пуховое одеяло. На сощуренные глаза пали белокурые локоны, скрывая вуалью знакомые очертания города. Во рту зверски пересыхало.

***

      Джисон оказался на месте, где Минхо ронял стохастические слезы.       — Хëнджин... Хëнджин...       Кажется, сегодня поминальный день.       — Почему? — русый сжал хвост стрелы, от чего перья полезли из растопыренных пальцев, будто он раздавил птенца, — надеюсь, ты упокоился спокойно.       Феликс шагал осторожно, однако шуршание ветровки чужие уши смогли уловить. Неотъемлемый талант, искусный слух и межзубная свиристель — достоинства «серафитов».       — Привет, — выдавил из себя пришедший.       — Привет, цып, — Джисон смог ответить лишь после того, как выдохнул досаду полной грудью. Его щеки вздулись, не то от обилия орехов за ними, не то отборных молитв во имя Пророчицы. — Я рвано спал. Чонин кряхтел, его можно понять.       — Точно, — глаза Ли резанули лежащий у ног Хана окурок. Шумный глоток, — как скоро мы поедем?       — Я пол часа назад отслеживал сигналы рабочих раций, — сложил он руки на груди, — что же, могу заверить, что отряды нас не ищут. Они все заняты зачисткой лагерей, да мелкой швалью. Мне даже удалось застать анекдоты, — его уголок губы дрогнул, — больше меня интересует иммунитет и Хëнджин.       Феликса жутко затошнило.       — То есть, — глотнул он ещё раз, — скоро?       — Точно, — утвердительно кивнул Хан, — и насчёт Криса и Яна. Ни в коем случае не говори им о своём иммунитете, если не хочешь очнуться на том свете, или ощутить, как твои внутренности обгладывают муравьи. Они верят сильнее меня.       — Конечно, это очевидно. Сейчас Крис молится...       — Тем не менее, я тоже за нас помолился.       Склеры сжало, и Ли схватился за голову, почти роняя её и свою тушку к чинарику. Хан спохватился, и настолько быстро оказался близко, что чуть не взлетел. Так, по крайней мере, казалось.       — Что-то случилось, Феликс? — ружьё на его плече тронулось, спал ремешок, и дуло коснулось рыхлой земли.       — Всё в порядке! — вскричал блондин, игнорируя режущую боль в висках.       — Ты сильный, — прижал его к себе Джи, — ты сможешь справиться с этим. Побочный эффект вакцины, не знаю? Тише-тише-тише, — протараторил он, когда Ли тряпичной куклой повис на его шее. Не хватало растянутой виселицы, — Минхо! Минхо, парни!       Тучи, словно пороховые, заслонили своими лицами всё поднебесье, зарыдали. Капли одна за другой как будто покусывали бледную кожу Ли, что становился всё более и более холодным. Казалось, веки больше никогда не поднимутся, оголяя взгляд невинных глаз. Они были настолько стерильны, особенно слезы, что походили на физраствор. Кто бы смог узреть в них жилки монстра?       Феликс благоговейно выдыхал на чужих руках, будучи схваченным под локти. Ноги соскребали с земли чью-то запекшуюся кровь, стекловату, безобразный полиэтилен. Последний, впрочем, Джисон приметил для герметизации открытых ран на будущее. В конечном счёте, никто от них не застрахован. Всё, что сделал русый: тщательно промыл рваный пакет и запихнул в бездонные, дырявые карманы джинс. Светлого тем временем совместно уложили подле Чонина с осколком в глазу. Грудь Яна тяжело вздымалась, сердце его луковым наконечником упиралось в самую грудину, желая высвободиться. Голос шепотом срывал боль, а рядом лежащий наоборот — уснул вовек. Мирным выражением лица он сулил о двух вещах: “я сплю”, либо же “я мертв”.       Хо распаковал нашатырь, что болтался на дне баночки из тёмного стекла, капнул на свои слегка зелёные подушечки пальцев, подставляя к феликсовым ноздрям, однако тот продолжал смиренно оглядывать раскинувшуюся перед ним пустоту приютских грёз. Глаза его метались влево-вправо под веками словно что-то разглядывая.       Чан оступился и приземлился на сидение, осколки впились в ткань штанов. Лоб покрыла испарина, глаза его бешено таращились то на одного, то на другого, выдавая свою сонливость и беспокойство.       — Что с ним? — выдавил он сквозь руку, скрывшую уста, — сознание потерял?       — Понятия не имею, — хладнокровно озвучил пепельный, равнодушно осматривавший локтевую вену младшего. Из неё можно узнать гораздо больше ответов, чем из сомкнутых губ. — Ты сам же ответил на вопрос.       — Мы говорили, затем он резко ослаб, я даже понять не успел, — Джисон единственный метался из стороны в сторону, нащупывая пульс дрожащими пальцами, стирая слезы, что ронял ещё пять минут назад. Пелена застилала ему видимый горизонт чужих черт лица.       — Лоб холодный, — констатировал Минхо слегка сорвавшимся голосом. Его веки были слегка взбухшими, будто ватными, и чуть цианотичными. Он сомкнул бледные губы в тонкую полоску и тяжело выдохнул содержимое легких. Феликса слегка хлестнули по щекам, но тот что-то прошипел ответно, сжав кулаки. — Нам нужно ехать в любом случае, Чанбин, сукин сын, точно объявил охоту на нас.       — Я забыл вам рассказать, — замялся Джи, — точнее, хотел сделать это позже, но...в общем, я установил сигнал с остальными рациями «Цикад», и за нами, пока что, погоня не планируется.       — Этот ебаный палач не станет действовать открыто, — Минхо уселся, уставил ледяной взгляд на младшего, — он знает нас с пелёнок, белка.       — Но что делать с ними? — Крис кивнул в сторону лежащих.       Трём парням глаголила мрачная тишина, заполонившая газель, трещавшая по швам грязных курточек. С феликсовой футболки приветливо глядел олененок, правда с прожженной мордой. Когда этот недотепа умудрился огненным косяком проделать в футболке столько дыр? А сколько дыр в его душе? Ресницы Ли Минхо дрогнули, он шмыгнул носом и отвернулся не только от Феликса, но и от собственных мыслей. Машинально сжал чужой рукав, но с такой нежностью, будто там сокрыто его хрупкое сердце. Теперь он обменивал взгляды с чановыми, что беспрестанно бубнил богословие. Юнец точил наконечник стрелы до вырвиглазных искр — лишь бы газель не взмыла, как когда-то взорвался приют.       Правильно ли было уничтожать дом Ли Феликса?       — Я за руль, — вылезал Хан, — нам, ребятки, сказочно повезло найти тачку с полным баком. Советую следить за маршрутом, у меня, всё таки, впереди лобовое, а не маршрут.       — Ты добирался экипажем с Хваном, — флегматично оспорил Хо, — неужели позабыл дорогу?       — Я помню её меньше, чем его доброту.       Ли Минхо удушила жалость.

***

ПЯТЬЮ ГОДАМИ РАНЕЕ

      По ту сторону стекла, в омертвевшем мире, звучала дождливая колыбель, мягко стучавшая и желавшая попасть в тёплое нутро здания. Нежить, откисавшая средь треснутых пластин асфальта, умоляла утолить её мертвецкий голод, взнывала и, как казалось подростку, желала быть здоровой. Он забрался на подоконник, оставив спальный мешок остывать у тлеющего костра, обвил колени руками, словно ремнями, и старался быть тихим. Мальчик даже смотрел тихо. Скулу рассекала алая полоса, оставленная канцелярским ножиком. На полу упокоилась всякая мелочевка, резанные бутыли и расколотые ножницы. Комната когда-то являлась детской, явно девочки, о чем сулили куколки в картонных гробиках. Прелесть, просто прелесть. Неживое загляденье этого уставшего бытия ложилось на плечи тяжёлым бременем, скручивало кишки и заставляло сердце вытворять танец макабра, вызывая сжимающую боль.       Мальчик дрогнул, и нога свалила с подоконника глиняный горшок, покрытый мхом. Бегун, будто по приказу, обернулся на шум, обнажая свои алые глаза, гнилые зубы и всё страдальческое.       — Тише, — сказал вошедший в комнатку мальчик, — разбудишь приведений, их тут захоронено тысячи.       Минхо развернулся, спрыгнул на скрипучие половицы, сразу зацепившись глазами за медальон «Цикад», как рыбка за удочку.       — Обалдеть! — порхнул он к Хëнджину, — где ты... где ты его достал?? У тебя даже звания нет, болван.       — Вообще-то есть, — с хитрой ухмылкой он глянул в ответ, дрогнув уголком губы, — я спас мальчика из «Серафитов». Ты бы знал, как я вспотел. Он тот ещё оборванец, но если бы не мой героизм, то его лицо бы превратили в очередную подошву.       — Ты крут, — слегка завистливо заключил Хо, драматично пав на мешок, подпинывая консервную банку. Рассол из неё вылился и слегка блеснул еще заходящими лучами закатного солнца.       Хëнджин всегда был крутым. Нет, прикольным! Темноволосый Ли следовал за ним то ли хвостиком, то ли липучкой, или шнурком полурваных кед. Хван всегда поправлял его, но никогда ничему не учил. Говорил загадками, улыбался, пухло складывая губки, и очень любил собирать волосы в хвост. «Длинные волосы — главный враг любого солдата на поле боя», нравоучали старшие, в то время как Хван шёл на абсолютный протест. У него, в свои то 15 с хвостиком, уже была девушка, хоть и мёртвая. Благодаря ей они сейчас делят скромное ложе, если оно таковым является, курят бычки и смеются, пока позволяет беззаботная молодость.       — Я хочу есть, — характерно заурчал его мягкий живот, от чего щеки покрылись гранатовым румянцем, — ох, черт!       Хёнджин лишь хохотнул и, полезая рукой в карман рюкзака, будто волшебник, вытаскивавший зайца, показал Минхо корочку белого хлеба, моментально подкинув. Но тот, одарённый неряха, неуклюже её словил, уронил прямо на выколотый кукольный глаз и поднял в тот же миг.       — Фу, ты будешь это есть?       Минхо закусил.       — Я тут подумал, — Джин будто брал слова с потолка, внимательно туда всматриваясь, — спасать человека похоже на благословение. Может, такими темпами я начну понимать «Серафитов»?       Хо начал настолько резво, что озарил друга взрывом из крошек.       — Ни в коем случае! — показал он средний палец. — Никогда. Начни ещё молиться, гнить в кожаных обносках, и я посмотрю на тебя повешенного. Ну, я то их никогда не видел, но...       — Дитë «серафита» совершенно уникально, — перебил его Хван, — мне никогда не говорили вслед: «Да прибудет с тобой Она». Я думал у него пальцы отпадут, пока он сплетал их воедино с моими. Мы вообще нашли его под завалами какого-то хлама, но у них, знаешь, глаза очень дикие. Святые, благоухающие и одновременно животные.       Минхо вдохнул побольше воздуха и прикрыл веки, в деталях представляя эту особь. Он нашёл удивительное совпадение — свою собственную схожесть с этими религиозными мадригалами.       — Ты говорил, я тоже похож на животное.       — Ну, порой ты ведешь себя как осёл.       Мальчишки заливались смехом и пустой болтовнёй, а Хван, в силу своей осторожности и дисциплинированности, периодично поднимался, чтобы осмотреть окружение. Конкретно их этаж, третий, был абсолютно чист, не считая ороговевшего грибка, плющом скрывший обои на потолке. Порой куски отваливались, напоминая облупившуюся штукатурку, и оба дергались.       — Слушай, почему ты меня прячешь? — внезапно озадачился Минхо, или же вынул этот вопрос из глубин своей невинной души.       Хëнджин внезапно остолбенел, но быстро выкрутился поиском "пропавших" сигарет Кэмел.       — У меня есть планы на тебя.       — Планы на меня? — вскинул бровь тёмный, — какие?       Мальчик напротив совершенно точно не хотел поднимать тему, которую держал за зубами, однако что-то развело его челюсти и заставило говорить. Будто дуло пистолета сунули.       — Это совершенно секретно, об этом будем знать только мы.       Минхо явно заинтересован.       — Выкладывай.       — Ты хочешь спасти человека? — выдохнул дым Хëнджин и твёрдо посмотрел на рядом сидящего.       Хо, казалось, не поверил услышанному, захлопал глазами и покачал головой в разные стороны, будто бы отрицая услышанное, прогоняя из очага своих мыслей.       — Спасти человека?       — В нашем мире это кажется непостижимым, — галантно поднёс сигарету к губам Хван, — но это возможно. Я услышал одну легенду от охранницы лагеря про ВОФовцев и их проделки с детишками.       — Те, что Вашингтонский освободительный фронт?       — Верно, — кивнул он одобряюще, — так вот, она рассказала мне такую сказку. «Неподалёку от парка Уотерфорд, а именно в кафе Мюнхен хаус, происходили периодические расстрелы. Когда-то существовавшая федеральная организация ФЕДРА ещё не знали, да и не изобрели эти — Хван явно замялся, на то время не вспомнив названия аппарата, которым можно определить степень заражения человека — ну штуки зелёный-красный. Они оккупировали кафе, разместили там аванпост, поскольку федеративный центр был уничтожен артиллерийским обстрелом, и пытали заражённых. Забавно, что всё это происходило в обычной, блин, закусочной. По прошествии некоторого времени ФЕДРА потеряли свое влияние, и сейчас имеем, что имеем. Только при вылазке в Мюнхен хаус ВОФовцы обнаружили там нечто, повергшее всю администрацию в ступор. В горе трупов завывал ребёнок неестественным плачем, больше походившим на хруст хрящиков, скрип мягкого кресла-качалки, короче, ты понял. Кордицепс буквально прорастал из младенца, однако его взгляд был ясным. Его извлекли.»       — Её отвлёк какой-то странный тип, крупнее меня в ширь, такой коренастый, но она обронила фразу: «Если он ещё жив, ему наверняка уже 13 лет».       Минхо вслушивался настолько заворожено, не успевая стирать сбегавшие изо рта слюни, как подскочил, будто догадываясь о том, что последует далее.       — Ахренеть, — прошептал Ли, — и к чему ты?       — Хочу предложить тебе его спасти, — глаза Хвана сверкнули, с языка чуть не слетело «выкрасть». — Ну, ВОФовцы, насколько я знаю, воспитывают детей в специализированных приютах, и этот особенный мальчик скорее всего там. А если...а если он сможет создать нам прививку против кордицепса, и мы отстроим павшие города, наконец заглянем в Сиэтл и заберёмся на ту высоченную тарелку! Без страховки!       Хочет ли Минхо стать героем? Хочет ли Минхо признания быть достойной «Цикадой»? Он бы сорвал голос, чтобы донести своё опечаленное «Да!». Если ты никто в этом мире, то считай себя скитанцем — центром прицела любого пулемёта. Таким быть нельзя. Адреналин ударил в кровь, запульсировал в артериях, ударил по ушам. Хо таращился на свои руки, вслушиваясь в марш пульса, что, для него, заштормил всю ту нагнетающую тишину.       — Я был в спецподразделении первой группы, — заговорил Хван, — и не знал о существовании приютов. Мой дом — Джексон.       — Этот мальчик, — оглянулся Минхо, словно кто-то наблюдал за ними, — почему мы не можем спасти всех детей? — возможно он действительно хотел скрыть величие информации, данной ему на золотом блюдце. Быть может он так и сделал в глубинах ягнячьего сердца.       — Понимаешь, — Хван, будто от скуки, схватил детскую клюшку и стал катать вырванный глаз куклы туда-сюда, гипнотизируя младшего, — нет монстра страшнее человека. Мы воюем, и будем впредь воевать, — шмыгнул он, — терять близких.       — Но ведь нас больше, чем этих... чем этих ублюдков в форме!       — Ты ошибаешься, — встрял Хван. — Ты не видел, сколько их. А я видел и обоймы, и псов, метающих чужие глотки как резиновые мячики. Нас легко можно втоптать в эту землю, они...велики.       Ли Минхо стыдливо притих.       — Я лишь предлагаю тебе доказать, что ты достоин звания «Цикады», а ты этого явно хочешь, — манипулировал Хëнджин. — Они не берут кого попало, нет же, им не составит труда превратить твою головешку в пончик одной крупнокалиберной пулей. Но авторитет можно заслужить, — воодушевлённо выдохнул он, — как это сделал Сынмин.       — Ты прав, как всегда прав, — опустил голову Минхо, поникнув, однако в следующий миг бодро поднял, будто лампочка над ним засветилась. — Я хотел бы попытаться.       — Идёт, — одобрительно кивнул Хван, даже не скрывая собственной радости от услышанного.       Минхо вдохнул воздух настолько тяжело, будто пытался вытолкнуть тошнотный осадок, гниющий на дне его лёгких подобно табаку. Отпрянув, Хëнджин присел на коленях и шустро скрутил спальный мешок, разбросал консервные банки. Пепел и угли покрыли пол мягким покрывалом тьмы, очернили игрушки и громадный кукольный дом, который будто претерпел пожар, а может даже падение метеора. Хо свернул свой мешок повторяя хвановы движения.       — Куда мы отправимся на этот раз? — озвучил Минхо. — Начинает темнеть, Джин, это очень опасно.       — Это нам только на руку, — твёрдо ответил Хван, устремившись прочь из маленькой комнатки. Услышав то, как младший бегло перебирает ногами, оборачиваться не пришлось. — К тому же, тут не так уж и далеко, — на вопрос брюнет так и не ответил.       Ветер подражал волкам, завывая в некогда шумных закоулках усопшего города. Он доносил зверский рëв, хруст затвердевшей плоти и желание утолить голод, покоившийся в глазах, полных крови вперемешку с землёй. Под ногами шелестела труха, которую Минхо ребячески подпинывал, засыпая хвановы ботинки. Но тот оставался непоколебим, сжав хватку на ремне штурмовой винтовки. Его макушка становилась чернее надвигающейся тьмы. Минхо, оценив чужую укладку, пригладил безобразие на своей голове, напоминавшее голубиное гнездовье.       Невозможно игнорировать мысли, всплывающие из дремучих раздумий о прошлом каждого кирпичика скромных домиков. О том, как раньше детишки уплетали сладкую вату, что таяла на языке подобно крови, когда тебе разбили нос прикладом. О том, как водители машин всегда двигались кто куда, а теперь их транспорт превратился в груду бесполезного хлама — щит, где можно спрятаться, сокровище, где можно найти запчасти. Некоторые даже остались в собственных сидениях с руками, вжатыми в руль. Только голые кости молчат, бездвижно напоминают о пережитках ужаса человеческой натуры. Минхо постучал по стеклу, а труп напротив так и не ответил. Его глаза поросли ужасом и ошметками подушки безопасности, смолы и отчаяния.       — Дурью маешься, — прокомментировал Хëнджин с ухмылкой.       — Кажется, он не сможет нас подбросить, — озвучил Ли так, словно это самая банальная очевидность.       — Увы.       То, на что мы тратим годы, в одну секунду может стать хламовником.       Парни обогнули близь лежащие магазинчики и нырнули под куполом зелёных ветвей. Взор на мгновение покрыла кромешная темнота. Джин осмотрительно придержал кусты, которые раскинули зубья веток, как напуганные ежи. Не хотелось заботиться о выколотых глазах и глубоких порезах на руках. Предплечье Хвана было туго забинтовано. Интересно, кто нанёс ему увечья, если не он сам? Все окружение походило на одну громадную кровоточащую рану. На плитах проплешины афиш и рекламных вывесок, зазывающих нянчить беспокойных детей. Где-то, зарывшись носом в траву, мирно сопело ледяное тело. В спине бетонный осколок. В руке чернела икона. В отдалении сетка смотрела миллионами звеньев, а с ней зазубрины проволоки приглашающе высились.       Дыра. То, на что обратил внимание Минхо — отсутствие стены на втором этаже жилого дома по левую руку, обнажившее всю подноготную очередной квартиры. Бельё, битые зеркала, люстра с подсвечниками. Хëнджин разглядел на стенах следы взрыва и немым укором указал на это своему напарнику. Ли заметно увеселился ни с того, ни с сего. Подростковые проделки. Кирпичный обвал порос мхом в несколько слоёв, точно задавил под собою чью-то млявую тушу. Гнилостный запах засвербел в носу. Минхо базланил о тяжести своего рюкзака и потных подмышках, пока Хван глазами искал лестницу. И нашёл! По ту сторону прутьев, под маскировочным комбинезоном травы, покоилась железная выдвижная лестница. Снизу забор подпирала скрипучая тумба.       — Там лестница, у охранной кабинки.       Хо посчитал честью исполнить отданный приказ и ничком пролез к лестнице, что обожгла ледяным металлом. Въевшаяся в десна земля саднила взрывной карамелью, а небо, затянувшись паучьей вязью, девственно плакало. Капли стучали по макушке армейским маршем почти в такт растущего сердца без шипов. «Цикада» свистнул, невзначай напоминая о своём присутствии явно зазнавшемуся другу, а тот был не то, что в облаках, а выше. Он, протянув руку вверх, словно коснулся облаков и, разогнав их, покажет всем кобальтовое поднебесье. В следующий миг Ли что-то потянуло к поверхности и, завладев лестницей, он постарался передать её товарищу через колючий забор.       — Держишь?       — Держу!       Хван стиснул зубы и крепкой хваткой донёс лестницу до стены, пока Хо, по его мнению беспричинно, вцепился в прутья забора и что-то громко выпалил.       Из глубин обветшалых переулков послышалось трение одежды и стук ножей об пряжки. Кто-то стремглав мчался сюда, хлюпая по лужам, на слух брюнет определил человек шесть. Но пока первый был сосредоточен и размышлял о том, что же делать дальше, второй пребывал в ужасе, что выдавало его с потрохами для группы незнакомцев с отнюдь не добрыми намерениями. Руки намертво припали к железкам, глаза скоро укатятся на пол и станут отличным деликатесом для заражённых, пока те приближаются всё стремительнее. Лезть уже не получится, если не хочешь закончить так позорно. Лбом в землю.       Лбом в землю.       — Там двое!       Пуля просвистела над ушной раковиной, отрекошетила от стены и приземлилась куда-то в заросли, затем вторая, третья и четвёртая. Хëнджин побледнел и, отсекая иные возможности для побега, бросил Минхо.       — Его хватай, мелкого! — пронзающе горланил зрелый женский голос.       Хëнджин драпал по лестнице, пока силуэт его не остался впотьмах квартиры. Минхо же припал к стенке кабинки и по ней же сполз внутрь. Над макушкой загорелось пятно фонаря, снующее по разным сторонам в поисках мелких негодяев.       — Один успел сбежать, — в ногах рослого мужчины крутилась крупная овчарка, заскулившая от скуки, — но второй где-то здесь, прячется.       — Не тратьте патроны, возьмите мачете! — скомандовала она, и, рисуя в воображении их фигуры, Минхо подумал, что группа двинулась в разброс словно по шахматной доске.       Хо прижал ладошку, перепачканную рыхлой землëй, к устам, что беззвучно кричали, и слушал, как ботинки шлепают по рытвинам, как дождь постукивал по крыше, а может даже по кончику носа. Так лишь казалось. Кроссовком шаркнул по бетону, присел на корточки и, боясь потерять голову, глянул наружу. Никого. По крайней мере, в полутора метрах от него. Неизвестно, что таит за собой маскировка из листвы и крови, однако есть то, что дрожащие глаза знают точно — нельзя визжать.       Острозаточенное лезвие мачете рассекало неспешно реющий воздух. Минхо, вышмыгнув из так называемой будки, интуитивно пошёл в обход, глаза расползались по окрестностям, и, казалось, трахею что-то пережало, когда его беспомощное тело и вооружённого охотника разделяла лишь бетонная плита и мох. Он не смог бы стать травой, но слиться с ней вполне возможно. Так он и поступил. Когда травинки обняли его тело, мальчик мельком глянул в небо и попросил пощады у кого-нибудь.       «Может, такими темпами я начну понимать «Серафитов»? » — пронеслось эхом в его голове, и уголки губ приподнялись.       Грохот заставил подняться. Медовые глазницы Ли протер потёртыми костяшками рук, ничком прополз к выбитой витрине неподалёку. Голоса уходили вместе с бандитами в небытие.       — Что у вас? — рявкнула та, что руководила оравой головорезов.       — Ничего, — несмело констатировал мужчина, — обыщем там, — его палец устремился прямо в лоб Хо, будто в ярко подсвеченную мишень, — если этот мальчишка вообще нам нужен.       — Ещё как, — саркастично, — от футболки до крошек в его торбе.       Дверца была приоткрыта, и брюнет нырнул внутрь, выпрямился и зацепился за кем-то оставленную заточку.       — Хвала Богам... — шепнул он.       И слезы запачкали впалые щеки.       — Хëнджин бросил меня, — вдохнул, — бросил, — выдохнул так, словно больше никогда этого не сделает. Инстинкт выживания бил безудержную тревогу, что хотелось заточкой полоснуть по животу, однако она составила компанию остальным вещам под бесшумной застëжкой и заедающим замкóм.       Смрад разложения тысяч душ наглухо отсек всякую логику, к которой Ли отчаянно стремился. Выкроить мысли по шаблону, выложить, словно книжки в алфавитном порядке. Минхо запутался, прижал пальцы к пульсу и гулко признался себе, что жив. Заражённый, отвиснув как кукла на разорванных нитках, лишь смотрел, от горла к белёсому полу тянулся собачий поводок. Что здесь творилось? С рекламного щита гавкнул щенок, притворившись пулей. Или пуля — щенком.       Ком в горле позволил жалко проскулить от осознания того, что подросток из одной будки перебрался в другую. Первая, вся такая открытая и приветливая, отличалась от второй, похожей на жестянку, куда он сам себя впорол. Сейчас он бы позволил себя выпотрошить, поддался бы любому голодному щелкуну, чтобы тот зубами выдернул его кадык. Мысли заставили сморщиться, как лимон на язык положили. Минхо крался как мышь меж высоких и одновременно одиноких стеллажей. Он будто бы учуял лазейку, но боялся попасть в мышеловку. Дверь приглашающе открыта, надпись: «Служебное помещение». И Хо твёрдо, даже больно, поверил — какой посетитель с ножом решит войти в столь закрытое место?       Он притворил дверь за собой, радостно встретил обвалившийся пол и грустно обнаружил дымку, занавес, скрывающий что-то неживое. Споры. Дрожащими руками напялив маску на лицо, брюнет размышлял считанные секунды и глядел на запястье, представляя часы. Ему всего тринадцать.       Секунда.       Я готов верёвку проглотить, но не сунусь туда.       Вторая.       Мне стоит сделать шаг, и кто-то полакомится моими пустыми кишками.       Третья.       Как бы поступил Хëнджин?       Четвёртая.       И Минхо позволил себе сунуться. Нет, сорвал с шеи цепь и как жалкий пёс убежал от хозяина. Он был настолько непредсказуем и тих, настолько поверившим в удачу, что давно канула в этом цветастом мире. Минхо ещё не успел разглядеть его. Убивал, но с опаской, в точности копируя хвановы движения. Его встретили кирпичные стены, загроможденные полками и множеством коробок. На крючках висели игрушки для животных. В углу лежало яркое, невероятно красивое перо, а рядом — огромный нарост кордицепса. Споры затмевали видимость, но мальчик оставался бдительным. Наверху царила тишь, но Ли услышал то, что заставило волосы на теле вздыбиться.       Лай. Далёкий, но различимый. Приближающийся нюх.       Его легко найти по запаху. И в моменте животное начало скрести дверь, которую мальчик так уверенно закрыл.       Его оцепил ужас. Его сейчас найдут, поймают с поличным, сначала спустят пса, затем снимут дорогие ему кроссовки, найдут хлебные крошки, сигареты и полную зажигалку цвета апельсина. Заберут жизнь напоследок. Над ним громадный провал, и он на самом дне, будто на ладошке. Особенно если кто-то подумает как он и решится заглянуть в служебное помещение. Хо бросился к коридорчику подвала и скрылся, а дверь, как предполагалось, отворилась.       — Блять, — ругнулся бандит почти сразу как увидел ярко сочащиеся споры. — Тут явно очень хлипкий пол, — луч его фонаря обвёл уже знакомые стопки, тряпичные холмы, известь, игрушки и прочее захламление, пока во тьме пережидала их потенциальная жертва, прячась.       — Что говоришь?! — крикнул мужчина, судя по голосу молодой. Похоже обыскивал поверхность.       — Тут ничего нет! — заявил он и дёрнул пса обратно, а тот поджал уши, видимо от поражения. — Чисто! Одни споры, и пол тут хрен знает какой... лучше пойдём, пока мы не рухнули здесь.       — Значит убежал, — свободно выдохнул тот, как успел услышать Минхо. — А второй?       — Рон сказал, что тот «Цикада». Плевать, почему мы тратим время на этих уродов, а не на зачистку? Тебе вообще нужны хорошие ботинки.       — Нарушители. Кто знает, может тут расплодились «Цикады», пока мы в Питтсбурге херачили?       — Судить по детишкам очень тупо. Вернёмся к Рону и скажем, что первый слинял, а второй... Допустим, подох в этой дыре со спорами. Я сейчас не хочу с этим возиться, сука.       И тот проводил его вздохом.       Минхо успел пережить шлейф эмоций, от безграничной радости, хоть этого солдата в щиколотки поцелуй, до кромешного ужаса, хоть вены себе вскрой. Ему предстоял один путь, лежащий прямо перед глазами — пустота. Луч фонарика, закрепленного на лямке рюкзака, терялся где-то в темноте. Минхо шёл интуитивно, и редко, но метко, фонарь подсвечивал ороговевшие куски стен, трупы, из чьих ртов грибок прорастал некой паутиной. Под властью хрустящей корочки оказались шкафы и тумбочки, будто та спрятала полезные ресурсы и ехидно ухмылялась через узкие зрачки. Коридор буквально выстлан из смертей, из наростов мертвые руки тянулись к живому.       — Кошмар... — вырвалось из Ли очень неуверенно.       На глаза попалась бумажка, скомканная, очень интригующая. Нечто заставило мальчика выбрать именно её из сотен вырезок, разбросанных по пыльному полу.       «19.*0.2***.       Пропали ещё двое. Я, признаюсь, уже составил список, такой крохотный, такой родной, ибо всё, что от них осталось, это имена в моей памяти. Мама. 12.04 Племяшка. 06.09 (заразился, папа убил) Сестрёнка. 07.09 (она говорила что ей Джо приснился, за собой утянул? даже не плакала, а я впервые рыдал. от пулевого в бегах) Папа. 08.06 (как и мама, от голода, а не от заразы. никогда себе не прощу)       Мне почудилось, что нас кто-то благословил, ибо я, Мария, тётя моя, и Алекс, брат, прожили два месяца спокойно. Мы даже не болели, только тетя руку ломала. Но уже неделю тут колесят бандиты, опять с пулемётами, опять с ржанием, громкими выстрелами. Мне тут ушли закладывало. Что там творят не ведаю, но они не вернулись. Не знаю, может укрываются где, но прошла неделя, и я тут всё ещё один. Что-то они долго. Но думаю они живы, грех попасться брату на глаза...       Прошёл час. Кому я это пишу, для чего, не знаю, но помогает отвлечься. Осталось три орешка. Есть больше нечего. А я голодный, хоть тараканов жри.       Хочу есть.»       На обратной стороне: «Укусили» в сопровождении багровых отпечатков и высохших слëз, образовавших островки.       По горлу прокатился нервный глоток. Ли Минхо вдумчиво вчитывался. Ниспосланная исповедь наводила ужас. Фонарь заморгал, пришлось возвращать его к жизни хлопками. Заодно Хо напомнил себе дышать, ибо грудная клетка замерла будто каменная, будто пришпиленный булавками светлячок. Из-за спины подкралось ощущение слежки, и Ли механически обернулся. На него всё также смотрели растущие друг на друге грибы непривычного вида. К ним никогда не испытаешь равнодушия. Кто-то тихо-тихо плакал, ухватившись за чрево. Кто-то сгорбился в углу и боролся с самим собой. Хо, насупившись, пошёл в тихом наступлении.       Самая простецкая очевидность оказалась леденящей правдой. У заваленных дверей, что вели на лестничную площадку, находится одинокая, обрушенная потолочными обломками, комната — шанс, что охраняет заражённый с проблесками ещё не утерянного сознания. Руки покрыла венозная сеть, и тот постоянно хватался за сальные волосы, приводя себя в чувства. Смиренность. Сон. Глупости. Вскоре он станет тем, кого все будут бояться, если уже не превратился в такового. Заражённый не может говорить, он поёт изъеденный псалом.       Но приговор у всех един.       Бегун, подкосившись, спрятал голову под запачканными рукавами и рычал что-то невнятное. Будто бы говорило его озверевшее нутро, воззвавшее жестоко убивать, душить, но пленник внутри мертвеца боролся, не позволяя грибку ворваться в собственный мозг. Может, он не может выпрямиться в попытках нащупать чёткий стук сердца, как в колокола? Галлюцинация на дне говорящих бутылок со спиртным, но те невинно молчали, смотрели и думали: «мы ни в чем не виноваты».       Но приговор у всех один.       Деревянный короб и три метра под землёй.       Минхо кинулся к зараженному, автоматически хватаясь за его челюсти и рукоять ножа-бабочки. Удар. Момент — охотничье мастерство. Удар. В сгущающихся тенях алеют звериные глаза. Кровопролитно. Как акрилом брызнули. И руки — по локти в крови. Закатанные рукава.       Но бегун разоружил брюнета и бросил в пол, стряхнув с себя повесу. Вооружённый до зубов Ли Минхо остался только с собственным отражением в чужих склерах, сотканных из жалости. Замученное несчастье плакало, сдавливало шею, хватало, обрывая плетенья судьбы из рук мойры. Безличная необходимость. Минхо остался впотьмах смерти, обронил нож, попытался унять чужое желание, царапая руки. Под ногтями скопился траур. Но бегун не торопился пробовать на вкус мясо. Он всё также выл, выливая на жертву страдальческие мольбы и хрипы, затрясло. Пока под хваткой умирал мальчишка, ослабевая ежесекундно, неживой понял — монстр колыхаться не будет. «Укусили» — всё, что от него останется.       Раскрыл рот, собираясь пиршествовать.       — Мразь! — эхом пробудило почти ушедшего Минхо, а лицо мертвеца раскроили напополам. — Лицо закрой!       Во рту зверски пересыхало. Фонтан крови взметнулся как из сплинкера, окрашивая всё кругом в рубиновый. Хо перевернулся, откашливаясь, пока инкогнито измельчал бегуна. Будто забавляясь новым конструктором, создатель разочаровался в собранном и жестоко расправился со своим шедевром. Из раза в раз наносились ножевые. Неизвестный истошно кричал, ненавистно, вдалбливая лезвие в ошмётки головы. От неё осталась мякоть, яблоки глаз покатились кто-куда, но тот продолжал заливаться упоением.       Если Хо по локоть в крови, то мучитель-спаситель по самую макушку.       Смоляная голова наконец обратила взор на загнавшегося в угол паренька только по окончанию расправнической процессии. Стерев кровь с щеки, он грозно представился.       — Со Чанбин.