Солнышко, это стиль

«So, it's gonna be forever Or it's gonna go down in flames? You can tell me when it's over If the high was worth the pain»

       Все знаковое случается в полдень.        Время перевалило за четыре часа, солнце отгорело самую жаркую фазу, когда на перроне появились двое, следящие за Буччелатти. Один, пониже и со смешной зеленой шевелюрой, стоял позади товарища, поглядывая на него едва ли не с благоговением и ловя каждое его слово, каждый жест. Его же спутник без тени сомнения принял на себя роль лидера — еще бы, правая рука самого Ризотто Неро, Прошутто и его ужасающий стэнд, The Grateful Dead. Цель перед ним. Бруно Буччелатти, выскочка, сумевший втереться в доверие к Боссу, склонился над водостоком, из-за бортика которого выглядывал черепаший панцирь. Как на золотом блюдечке. С этого начнется вгрызание в горло таинственному лидеру итальянской мафии.        В такой же солнечный полдень произошла и другая встреча.        Прошутто с легкостью держал в голове многие маршруты и карты, и как сейчас он помнил один из них, тот самый, электричку на который ждал так долго. Она запаздывала, и занервничал не только наемник, привыкший все рассчитывать минута в минуту. Тогда-то он невольно и бросил взгляд в сторону, отвлекаясь от часов на девушку, беспокойно поглядывающую на электронное табло.        То, что он ошибся с возрастом, и это была не девушка, Прошутто понял, вглядевшись чуть пристальнее. Лет за тридцать минимум, даже ближе к тридцати пяти — возрастные складки век и кожа на шее не солгут. Но это было очевидным лишь для человека, в чьем жутком ремесле нет лишних деталей. Любой другой на его месте видел бы юную красавицу, будто только что сошедшую с подиума. Она вся напоминала птицу — легкую, изящную, обтекаемую, созданную для полета, не для земли.        Видимо, Прошутто слишком пристально смотрел на нее, потому что незнакомка взглянула на него в ответ. Ее светлые глаза блестели, как звезды, а лицо на мгновение озарила заинтересованная улыбка, тут же пропадая, словно промелькнувший в окне солнечный блик.        «Мы не говорим — я его убью. Мы говорим — он уже покойник».        Решимость и непоколебимость были теми качествами, которые позволили Прошутто заслужить уважение и статус в глазах коллег по кровавому делу. Но не только в искусстве убивать он преуспел — статный синеглазый блондин с загадочным прошлым и настоящим нередко становился объектом воздыханий девушек разных мастей, некоторые из которых удостаивались однозначной взаимности. Правда, сам Прошутто не горел желанием обзаводиться долгосрочными отношениями — с его профессией это было ни к чему. Отсутствие привязанностей — нерушимая стена. Он сразу предупреждал об этом дам, не желая разгребать последствия необдуманного решения, и даже не спрашивал имена. Лишь на его условиях можно было на одну ночь получить его, холодного красавца, умеющего заставить рассудок помутиться.        И вот история повторяется.        «Александр Маккуин, осенняя коллекция?»        Незнакомка вынырнула из своих мыслей, подняв голову на неожиданного собеседника, как будто и не поглядывала на него раньше с интересом. Лишь приподнятые уголки бровей да пытливый взгляд выдали ее любопытство.        «По ее мотивам. Интересуетесь высокой модой?»        Отвечает вопросом на вопрос. Впрочем, это не было чем-то, что Прошутто не предугадывал — она точно не преминет воспользоваться его предложением и подхватит тему. Ни одна еще не отказывалась.        «В некотором роде».        Слово за слово, беседа шла сама собой. Не было нужды вспоминать методичку и выстраивать диалоги по накатанному — фразы сами, как птицы, слетали с губ, и Прошутто следил только за одной вещью — не называть свое имя. Не называть имя. ***

«And you say: My skin, my blood, My devil, my God, My freedom is what you see»

       Комната в отеле встретила их пряным ароматом диффузора и таинственным полумраком, дверь с тихим стуком закрылась за их спинами, а на ручке повис знак «не беспокоить». Прошутто не раз видели здесь с разными девушками. Никто не задавал вопросов, даже не смотрел в их сторону — бывалый наемник знал, где работают люди, умеющие держать язык за зубами. Но даже они на долю секунды задержали взгляд на высокой женщине с волосами цвета ласточкиного крыла. И красота тут была вовсе ни при чем, элегантный, всегда с иголочки одетый постоялец умел выбирать любовниц себе под стать. Просто ни одну он не слушал настолько внимательно.        «Мы не договорили».        Они не умолкали, в перерывах между долгими поцелуями беседуя о моде и политике, о психологии и искусстве, о погоде и путешествиях и никак не могли наговориться. Как будто кто-то по мановению руки стер время, и снова полдень, палящее солнце, механический голос диспетчера и звонкие цикады. Обычно в это время Прошутто уже застегивал пуговицы на рубашке, вязал платок на шею как чокер. Но прошел час, другой, и всего было ничтожно мало.        «Ты прав, я была моделью».        От нее веяло свежестью османтуса и фрезии на чистой коже после душа. Острые лопатки на узкой спине чуть двигались в один такт с дыханием подобно остовам крыльев. Вся кажущаяся легкость и воздушность в ее изящной позе, в линиях ее силуэта, похожих на росчерк пера — лишь результат изнурительной муштры, никому не видной долгой борьбы с самой собой. Для кого-то она была недосягаемой королевой, экранной влюбленностью, блистающей там, по ту сторону телевизора. Но прошли и эти времена. Очарование юности не вечно — кому, как не владельцу стэнда, напоминающего о неотвратимости судьбы, знать об этом.        «Я поссорилась со своим спонсором. Чудо, что меня вообще взяли преподавать хореографию».        Она говорила с ним из-за плеча, но ему это нравилось. Она не хотела, чтобы он видел ее лицо, и в этом было что-то интимное. В конце концов, легко изливать душу человеку, которого больше не встретишь.        «Но я люблю свою работу. Я только желаю, чтобы ни одна воспитанница не разделила моей судьбы».        Давно стукнуло за полночь. Хорошая звукоизоляция была непроницаемой стеной, за которой творилось то, что стоит скрывать от чужих глаз. Обнаженными телами уже никого не удивишь, тут такое сплошь и рядом, для того здесь на сутки и снимали номера. Как и эти четыре стены многое повидали на своем веку, здесь творились дичайшие оргии, но сколько раз звучала исповедь?        «Ты прекрасно знаешь этот мир, как и я. Нас всех ждет одно».        Намеки на возраст и «дорогу молодым» звучали все чаще. Злые шутки про рекламу кремов от морщин и фигуру-песочные часы с осыпающимся песком — думали, он не слышит? В тот вечер шутника обнаружили мертвым — иссохший труп глубокого старика, в котором лишь при большом воображении угадывались черты некогда юного красавчика, которого прочили на место Прошутто. Его вине не было доказательств, но все шептались, что это он, что ему подвластна злая сила. Агентство попросило на выход вежливо и с большой выплатой — кто тогда предполагал, что эти деньги будут последней значительной суммой, которую Прошутто увидит в своей жизни.        Он уходил не в никуда, La Squadra Esecuzioni с радостью приняла его уже на постоянной основе как равного. Но Босс не отличался щедростью, а Прошутто привык жить на широкую ногу. Он в этом не был одинок и, наверное, только товарищи со своими советами его спасли. Кто-то нашел бы в новой жизни свое очарование, но не бывший манекенщик, чьи глаза тянулись к красоте. К отсутствию роскоши приспособиться можно, вот только Прошутто по-прежнему искал то, за что можно зацепиться взглядом. Качественные реплики дорогих брендов. Непременно аксессуары, подобранные со вкусом и явно купленные не по сиюминутному порыву. Симпатичные, уделяющие своей внешности большое внимание девушки.        «Я не понимаю одну вещь».        Тонкие пальцы с длинными, чуть заостренными ноготками постучали по бедру.        «Если мужчина беспокоится о своем возрасте, он ищет девушек младше себя, чтобы убедиться, что он все еще хорош. Почему я?»        «Мне даже тридцати нет, я еще что-то должен доказывать? Я не собираюсь тащить в постель малолетних дур, только чтобы сказать себе, что мне еще не пора в гроб!»        Прошутто раздраженно скривился и хмыкнул, давая ясно понять собеседнице, что она со своим предположением мимо. Который час?.. Вот она, одежда на спинке стула. В кармашке — деньги на такси. Ничто не мешало наконец поставить точку в этой истории и разойтись. Но никто даже не шевельнулся в сторону своих вещей, а безымянная красавица лишь чуть склонила голову.        «Мне тридцать четыре. Прости, я лишь поделилась наблюдениями».        Он промолчал. Затем украдкой бросил взгляд на высокое зеркало. Не раз по долгу службы приходилось нарочно себя состаривать, чтобы отвести подозрения — ну разве может причинить вред дряхлый дедуля, да еще и с прогрессирующей старческой деменцией? Прошутто не нужно было представлять себя в будущем: вот оно, неизбежное, то, что случится с ним, и со всеми. Только сейчас он одним своим приказом The Grateful Dead может вернуть себе молодость и привлекательность. Потом такой возможности уже не будет. И тогда… что тогда?        «Это сейчас я говорю так легко, потому что мне двадцать восемь. А двадцать восемь бывает только раз в жизни. Разве тебя не пугает вот эта беспомощность, одиночество и болезни, ждущие в старости?»        «Ты оптимист, до нее дожить надо. У меня было много возможностей этого не сделать».        «Не вдаваясь в подробности — согласен, то же самое».        Она обернулась.        «У двух незнакомцев в одной постели могут быть тайны?»        Прошутто приподнялся на руках, склоняясь над женщиной. Ее лицо дышало безмятежностью, но в глазах затаились лукавые искорки, а приоткрытые губы так и приглашали к поцелую.        «Имя? Адрес? Телефонный номер?»        «Разве это тайна? Я ни от кого не скрываюсь, кто угодно может спросить меня — и узнать и имя, и домашний адрес, и мой телефон».        «А если об этом спрошу я?»        «У нас был договор — без имен, одна ночь».       Он ничего не ответил. Обвел пальцем ее губы, мягкие, еще красноватые и немного распухшие от поцелуев. И добавил к последним еще один, долгий, ничего не значащий — вместо ответа. Отстранившись, Прошутто увидел «гусиные лапки» в уголках ее глаз.        «Хочешь, потом приоткрою завесу тайны?»        «Потом? Ты под одной ночью имел в виду «Тысячу и одну ночь»?»        Она смеется, а к горлу подступает ком. В любой момент ведь можно сказать, что это тоже была шутка, и указать на дверь. И такое прокатывало. Но ведь он хочет, чтобы еще одна встреча случилась. В конце концов, они ведь так и не познакомились? Это же считается? Главное, не превращать это в традицию.        «С тысячью — это ты загнула».        Прошутто поймал себя на улыбке — непозволительная роскошь для наемного убийцы, дефект для модели. Если брать крупные планы, то никакой улыбки — так внушали перспективному новичку с «заячьими» зубами. Многие его коллеги по подиуму соглашались на виниры, но Прошутто предпочел остаться при своих, пусть и не слишком ровных. С той самой поры, как ему отказали в праве улыбаться, он редко когда находил для этого повод. В основном — только в кругу собратьев по оружию. И вот…        «Почему? Это же всего три года. Говорят, любовь живет три года».        «Я не верю в любовь».        Он перекатился на свою сторону и сел, дотягиваясь до скинутых в порыве страсти маленьких резинок для волос и привычными движениями сооружая на голове сложную прическу, лишь изредка поглядывая на свое отражение — он столько раз это делал, что мог бы собрать волосы даже с закрытыми глазами, но так надежнее. Потом надо еще будет закрепить лаком с сильной фиксацией, хотя это можно и отложить.        «Смотря что под ней подразумевать. Для кого-то это лишь чистая биохимия. Для кого-то — вечные бабочки в животе и «пока смерть не разлучит нас».        «А для тебя?»        Незнакомка долго молчала. Возможно, надеялась, что он переведет тему или забудет. Но Прошутто не произнес ни слова. Едва ли не кожей она чувствовала на себе его тяжелый, вопрошающий взгляд, невольно поерзав, как от дуновения ветра.        «Когда я захочу возвращаться домой ради кого-то. Когда кто-то и будет моим домом. Да, все так слащаво, но мне этого не хватает».        «Добрый совет: соглашаясь на случайную связь, ты дом не найдешь».        «Я и не преследовала такую цель. Ты не похож на человека, который мечтает об обручальном кольце и праве пропуска в реанимацию и тюрьму. Ты просто очень красивый, и я позволила себе сделать то, чего мне хотелось».        «Я так же подумал. Чтоб ты знала, я не помешан на идее тащить в постель всех первых встречных».        «Заметно. У тебя оценивающий взгляд, но не так, как обычно недалекие мужчины смотрят на женщин, пригоден или нет кусок мяса. Так оглядывают произведения искусства. Я не против. В конце концов, я тоже тебя оценивала. Твой образ. Твою походку, стать. То, как ты себя держишь. Как говоришь. Баш на баш, все честно».        «Готов поспорить, в твоем доме меньше уходовых средств, чем у меня в ванной. Я постоянно говорю себе перед выходом, что это не очередная фотосессия, твою мать, хватит заморачиваться, и говорю это, на восьмой раз перезаплетая одну и ту же «шишку» только потому, что она не такого же размера, как другие. Я застегиваю пуговицы ровно до середины пиджака, не больше и не меньше — это принципиальный, черт побери, момент, как ритуал. Стоило один раз заметить визажисту, что у меня ресницы гуще, чем у остальных — на них были угроханы, наверное, литры масла, лишь бы росли лучше. А потом мне говорят — ты только не обижайся, но ты уже не в том нежном-порхающем возрасте. И живи теперь с этим как хочешь. Да живу, бл, надеясь однажды сдохнуть до того, как превращусь в гребаного Носферату!»        Только чудом он удержался от броска первым попавшимся предметом в зеркало. Чудом? Или потому, что на плечо ему легла тонкая женская рука?        «Но пока ты в настоящем, где ты умопомрачительно красив. А потом… будь что будет. Я каждый раз так говорю себе — будь что будет. Пока помогает».        Возможно… в каких-нибудь других обстоятельствах он сбросил ее руку с плеча. Зарычал: «Я не разрешал тебе дотрагиваться до меня!» Оделся и ушел, не говоря ни слова. Но он смотрел на отражение. Их отражение. Уставший мужчина. Уставшая женщина. Затерянные в большом городе, сидящие на постели как в лодке посреди океана, одинокие вдвоем.        На горизонте начало светать.