Солнышко, это стиль

       «У тебя очень специфичная внешность для итальянца. Я могу спросить, откуда ты?»       Лица работников отеля надо было видеть, когда постоялец появился не через пару-тройку месяцев, а всего через неделю, да еще и с той же самой любовницей. Случайность? Или действительно запал? Впрочем, им-то какая разница, по углам пошушукались и продолжили заниматься своим делом. Правда, удивила еще просьба гостя, высказанная впервые за все время его посещения — поставить диффузор с тем же ароматом, который был неделю назад.        Все то же, по пройденной дороге. Пряности мешались с ароматом османтуса, фрезии и «Черной орхидеей», губы льнули к губам, бедра — к бедрам. А теперь все та же незнакомка устроилась в его объятиях как у себя дома, да и он, чего греха таить, вовсе не был против. Нежно поглаживал ее плечо, наслаждаясь бархатистостью тонкой кожи, источающей еле слышный цветочный эфир, на удивление стойкий. И слушал, слушал ее голос, неторопливый, размеренный, успокаивающий. На такой вопрос, решил про себя Прошутто, он вполне мог ответить.        «Это не секрет, моя мать родилась на севере Италии. Она говорила, мой отец связан с русской мафией, от него мне достались славянские черты лица и разбрасывание деньгами налево и направо. Не знаю, я никогда его не видел».        Прошутто курил много и не скрывал этого. Запах сигарет часто сопровождал его даже в постели, хотя в помещении и было запрещено это делать, но ведь всегда есть балкон. Женщины сходили с ума и считали этот запах мужественным. Но сейчас у него и в мыслях не было потянуться за сигаретой, даже несмотря на скользкую дорожку темы, на которую они ступили, а безымянная любовница и без того не скрывала своего восхищения им.        «А хотел бы?»        «Честно? Не горю желанием. Так, может, из любопытства».        «Мама вспоминает его?»        «Нет. Не вспоминала ни хорошим, ни плохим словом, только если я спрашивал о нем».        «Не вспомина… ла?»        Прошутто всего на мгновение крепче сжал пальцы, тут же отпуская хватку. Все в порядке, он не настолько сильно это сделал, чтобы причинить боль — уж он-то в этом разбирается.        «Скончалась от передозировки герычем, так и не слезла с этой дряни. Ты не подумай, я ее любил и, может, и сейчас люблю, но я уже навидался смертей. И вот тут-то обо мне вспомнил папочка и в некотором смысле похлопотал за меня. Я так подозреваю, что это был он, больше некому. Дальше рассказывать не стану. А ты откуда?»        «Мои родственники бежали из Германии во время войны. Они укрывали у себя евреев, на них донесли, выбора не оставалось. Мои бабушки и дедушки оказались на удивление единодушны, а еще у них было много друзей, поэтому им очень повезло вовремя выехать из страны. Хотя моей бабушке по… м… папиной линии до всех этих событий предлагали стать лицом Хьюго Босс в сорок первом, но она отказалась — на тот момент она уже была беременна. Сам знаешь, по тем временам семья — святое, поэтому на нее особо никто не наседал».        «Принципиальные у тебя предки. Хотя с какой-то стороны это и хорошо, звучит благородно. Может, они вообще спать спокойно бы не смогли, если бы поступили иначе».        «Да, я им не ровня».        Ее губы исказились в подобии ухмылки, а потом заворочалась и она сама, пытаясь спрятать стремительно краснеющее лицо. Да ладно, с румянцем на щечках она еще красивее. Прошутто не сдержался, чуть отодвинув от ее лица черный локон и прикоснувшись к шелковой коже кончиками пальцев — это было для него истинным удовольствием. Но одно неосторожное слово, прикосновение — и хрупкое доверие нарушится, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это. А потому Прошутто очень осторожно выбирал тон, с которым предстояло задать нелегкий вопрос.        «Почему?»        «Замуж вышла по расчету, лишь бы не потерять блеск славы, деньги и дорогие побрякушки. Какая же дура была, господи прости».        Серьезно? И этого она стыдится? После всего того, чего наверняка навидалась за всю свою модельную карьеру, как и он? Сколько раз даже ему поступали предложения интимного характера, не счесть на всех пальцах, более-менее адекватно из них звучащих — хватит и одной руки. Золотые клондайковские жилы сами вот-вот готовы были разверзнуться прямо у него под ногами, но Прошутто на все давал один и тот же ответ: «Я хочу смотреть на себя в зеркало и не блевать от отвращения». А тут — тем более брак. Удачный или нет, конечно, ей лучше знать, но в чужих глазах это еще вполне пристойно.        «Брось, твой муж наверняка никого не жег в печи, не душил в газовой камере и не проводил вивисекцию, а твои фотки потом не находили на всяких сомнительных сайтах, не брызгали кислотой в лицо и не плевали вслед».        «Ну… да».        Женщина зябко повела плечами и отвела взгляд. Она слишком долго молчала, и Прошутто начал чувствовать себя неуютно в этой наэлектризованной тишине.        «Ладно, давай переведем тему. Но если ты хочешь поговорить об этом…»        «Нет-нет, действительно, лучше поговорим о чем-то другом».        Ее голос звучал глухо и будто отдаленно. Такой контраст с той живостью и выразительным тоном рассказчицы, с которыми она делилась историей своей семьи. Наверное, этот союз действительно был для нее неисправимой ошибкой. Что ее могло так разочаровать?.. но если начать расспрашивать сейчас, эта встреча могла стать последней. Господи, до чего смешно, она и должна быть последней. И все-таки Прошутто проглотил любопытство, так и вертевшееся ядовитым вопросом на кончике языка. Перевести так перевести.        «Тогда меня мучает вопрос. Вот мы из одного мира, получается. Разные агентства, но тем не менее слухи, сплетни, новости разносятся далеко и быстро. Как так вышло, что мы не знали друг о друге? Не помню твое лицо, хоть убей».        «Может, ты слышал мое имя, но не видел меня или не обращал внимания. О моей свадьбе много писали. Первые полосы, огромные заголовки, чаще в желтых газетенках».        «А, я такую херню принципиально не читаю».        «Вот тебе и ответ».       Он представил ее тонкий стан в пышном свадебном… хотя нет, эта женщина умела одеваться со вкусом. Наверняка у нее был не какой-нибудь «торт», возможно, что-то лаконичное и непременно дорогое, прямых линий и с осторожностью подобранными немногочисленными аксессуарами. Скорее всего, пошитое на заказ, раз супруг не скупился на ее содержание. Поздравляю, неизвестный толстосум, ты конченый долбодятел, упустивший сокровище.        «Даже крыть нечем. А я лицом не светил особо, больше фигурой. Хотя говорили мне: да сделай ты виниры, тебя везде с руками и ногами оторвут с твоими-то ресницами».        «Странно. Ты Клаудию Шиффер видел? Богиня. А ведь у нее тоже заячьи зубки».        «Я и не считаю это недостатком, а агенты считали».        «Ну и дураки. Такие же и Клаудию Шиффер бы с порога развернули. Это просто предлог, чтоб дать дорогу другим».        «Ты думаешь, я этого не понимал? Я вообще даже не переживал по этому поводу. Но улыбаться все равно с тех пор как-то не тянет».        «А я видела твою улыбку. Красивая».        «Спасибо».        «А твоим ресницам впору присваивать статус объекта всемирного наследия ЮНЕСКО по критерию исключительной природной красоты и эстетики».        Прошутто не выдержал и спешно отвернулся, чтобы она не увидела, как он заулыбался еще шире, разве что не хихикая. Дежурные комплименты на бывшей работе — да, было дело, но искренне… он с трудом мог вспомнить хотя бы один, но этот он точно запомнит надолго. Хорошо хоть она не пыталась заглянуть ему в лицо, а то бы он совсем смутился, если это можно так назвать. Прокашлявшись, Прошутто снова напустил на себя холодно-отстраненный вид.        «Благодарю. А ты будто не ходишь, а порхаешь, и глаза у тебя такие… как звезды».        «И тебе спасибо. Видел бы ты меня в мои лучшие годы, о. У мамы сохранились кассеты, но я не думаю, что ты горишь желанием с ней знакомиться».        «Мы же не настолько близки?»        «Да, верно».        На женских губах на мгновение мелькнула тень грустной улыбки. Прошутто хватило лишь одного взгляда на них, чтобы, повинуясь внутреннему порыву, прижать незнакомку ближе к себе и припасть к ним. Этот поцелуй был с горчинкой, медленный, будто бы с неохотой — и все же они не отрывались друг от друга. Взгляд глаза в глаза, когда женщина оказалась сверху, зажимая его бедра между своих, согревая его щеки своими ладонями, и всего один вопрос. «Это будет длиться вечно, или все обратится в прах?..»        Нет, не допускать даже мысли о том, что рано или поздно они раскроют друг другу тайны своих личностей. Хотя бы ради ее и его безопасности. В ином месте, в иное время он бы спросил, как ее найти, уже в первые минуты, но сейчас они оба стали заложниками собственных правил выживания. И все, что оставалось — целовать в исступлении, жадно впитывать тепло чужого тела, не отпускать как можно дольше, надеясь, что солнце взойдет так не скоро.        В ее нежных пальчиках таилась огромная сила и какая-то магия, иначе Прошутто не мог объяснить, почему его будто ударило током, когда она мягко потянула у корней, и он подался навстречу ее руке, едва ли не закатывая глаза и раскрывая рот, пытаясь ухватить хоть немного воздуха или напрашиваясь на очередной поцелуй, вымаливая его, требуя. Он сам с радостью отдавал инициативу ей, предпочитая не думать об этом. Наверное, если бы это случилось тогда, неделю назад, он бы даже не воспринял смену ролей как что-то, от чего следовало бы насторожиться — было здорово, но разбежались, все дела. А сейчас…        — Ты потрясающий… — лился в уши сладкий голос, гипнотизируя, обволакивая, и Прошутто обнаружил себя в совершенно непривычном положении. С самым вожделеющим выражением лица он играл языком с ее пальцами, смыкал губы вокруг них, иногда даже посасывал — и не чувствовал при этом стыда, напротив, все это казалось самым правильным, что только можно было сделать. Он напускал на себя нарочито маскулинный образ: всегда альфа, всегда сверху; но с каждой секундой, каждым маленьким кружком, который кончик его языка описывал вокруг фаланг, привычная модель поведения таяла бесследно. Нравится быть ведомым. Нравится быть в чьей-то власти. Это осознание опьяняло.        «Хороший… хороший птенчик…»        Птенчик? Он же не звал ее ласточкой вслух? Совпадение? Видимо, смятение было написано у него на лице, потому что женщина ласково улыбнулась ему, не спеша, словно смакуя каждое мгновение, впуская его в свое тело.        «Ах-х… ты же не против, что я буду звать тебя так? Раз уж… мы без имен?»        «Откуда знаешь… вдруг это больше не понадобится?»        Она тихо усмехнулась, приподнимаясь и снова опускаясь почти до самого конца, довольно мурлыкая и жмурясь, ерзая, будто пробуя ощущения так и эдак, и Прошутто не отставал, то собственнически сжимая, то бережно поглаживая ее точеные бедра, стараясь помочь прочувствовать всю эту заполненность. Из головы не шел ее голос, ее обращение «Птенчик», и каждый раз, как он мысленно повторял это, с него будто спадали цепи.       «Назови… назови меня… так… еще раз…»       И она исполняла его просьбу.       «Птенчик…»        Как хорошо было быть ее птенчиком. Не надо было вести и думать о чем-то. Не надо ответственности. Как правая рука лидера Прошутто на время его отсутствия брал командование на себя и изрядно подустал от этого, и только сейчас он понял, насколько. Он будто плыл по убаюкивающему течению реки, приятно ласкающему кожу, согревающему, и пусть так бы все и продолжалось. Ласточка задавала темп, ее руки вовсю изучали его разгоряченное тело, при одной лишь мысли, что это больше не повторится…        Прошутто встрепенулся, потянулся к вожделенным губам в ожидании поцелуя, но любовница коснулась его плеча теплой ладонью, цокая языком. Все должно быть так, как она представляет, но ведь когда-нибудь их желания совпадут?.. желание встретиться еще раз, пусть только она тоже окажется связана с мафией, тогда она легко примет его, Прошутто Каппано, со всей его биографией и сонмом скелетов в шкафу, вот его желание — рассказать все как на духу, и про стэнд… а у нее есть стэнд? Должен быть, отчего-то Прошутто в это верил. Обычно считалось, что женщины не могут владеть стэндом, на это требовалась несоизмеримая с человеческой сила духа, а даже горячих кровью, невоздержанных южанок все равно воспитывали как хранительниц очага. Но стоило лишь взглянуть на эту благородную осанку, всмотреться в ясные глаза, чтобы усомниться в смиренном нраве той, что сейчас делила ложе с Прошутто. Даже если она не обладала стэндом — она достойная хозяйка.

***

      Он крепко спал, когда она вернулась из душа. Немудрено, после такого яркого завершения. Мужчины вообще быстро выдыхаются, но это лишний повод увидеть их во сне такими, какие они есть. Светловолосый красавец уже не хмурился, не принимал деловито-строгий вид, мелкие морщинки на его лице разгладились, и он казался совсем юношей. Очаровательным юношей с чуть заметными «заячьими зубками» и поистине роскошными, длинными, пушистыми, с изогнутыми кончиками, подрагивающими во сне ресницами. Он что-то муркнул, когда Равиоли коснулась его щеки, и даже будто бы подался чуть ближе. Она знала, стоит уснуть рядом — и утром она проснется одна в остывающей постели. Стоит ли ей сейчас уезжать?.. Ведь все готово. Но…        Он настолько крепко спал, что не проснулся, даже когда огромная птица накрыла его черным с проблесками бирюзы крылом словно одеялом. Он ее птенчик. Хотя бы до утра.