Defeated
3 января 2024 г., 13:29
«Не повторюсь, если раз оступилась, Сердце сбилось на миг, но не остановилось, Сквозь слезы смеюсь, сколько раз я твердила: Я непобедима». Anastacia — Defeated
Снова одна?.. Было так странно просыпаться не в своей постели, еще страннее — не чувствовать никого рядом. Но вопросы отпали сами собой, едва до ее слуха донеслось шкворчание масла и тихая нецензурная брань. Ступая еле слышно, Равиоли прошла на кухню, где Прошутто в фартуке уже возился со сковородой, что-то про себя недовольно бурча. — Омлет — самое легкое, говорили они… ленивый завтрак, говорили они, что за дерь… доброе утро! — На ее глазах он резко переменился в настроении и просиял, помахав ей лопаткой. Как всегда, предельно собран и аккуратен, а волосы щепетильно заплетены в сложную прическу. Насколько хорошей идеей было готовить в свежевыглаженной рубашке и брюках с идеально ровными стрелками, предназначенными очевидно на выход, Равиоли сомневалась, но не в чужом доме устанавливать свои правила, верно? — Я пока еще не готов, надеюсь, ты не против омлета с приправами? — Ну что ты, лучше этого и придумать нельзя. — Она хотела сказать, «лучше завтрака, приготовленного твоими руками, ничего придумать нельзя». По правде говоря, она и не рассчитывала на такое гостеприимство и планировала встать пораньше, чтобы самой заняться такими прозаичными вещами, как приготовление завтрака, но раз Прошутто ее опередил — почему бы не дать ему порадовать… хм, можно ли уже назваться его дамой сердца? Что ж, это ему решать, в конце концов. — Я пока в ванную, но уже вся в предвкушении. — Базилик, где этот чертов базилик… Равиоли, можешь взять мою уходку. И полотенца. Они все чистые. А для лица бери бумажные, где-то в шкафчике у зеркала. — Мне твоя может не подойти, у нас разные типы кожи… — Ей хотелось ответить совсем не это, но на автомате вылетело то, насчет чего она заморачивалась долгие годы. Ее должно было волновать больше то, что Прошутто просто так предлагает ей свои вещи, а она… — Если что-то будет из твоего, смело бери. — Спокойствие в его голосе огорошило ее. Равиоли уже подумала грешным делом, соображает ли Прошутто, что говорит. — Спонж есть нераспакованный, посмотри где-то на полках, я уже сейчас не вспомню, где… а, нашелся, трава гребаная! — Ты удивительно щедр. Под теплыми струями душа она совсем расслабилась, и постепенно на нее находило осознание всего произошедшего за месяц. С появлением в ее жизни Прошутто все стало другим, даже то, что на первый взгляд совсем не изменилось. Она увидела яркие краски в видах за окном электрички, у нее всегда находилось доброе слово для маленьких воспитанниц. Это не было гормональным штормом, от которого едет крыша в юношеском возрасте — новое чувство больше напоминало убаюкивающее покачивание на волнах, размеренное, безмятежное. С Прошутто было спокойно, что бы он там ни говорил про свою работу, и как было странно думать о том, что она, решившись на мимолетную связь, нашла что-то большее, чем секс с красивым мужчиной на одну ночь. До недавнего времени разве что страх безумия по-прежнему отравлял ее жизнь. Сине-черные перья, которые больше никто не видел, нет-нет да и мелькающий силуэт Ласточки, воспоминания, с которыми теперь ей придется жить. «Все хорошо? Тебе надо высыпаться, Равиоли», — обеспокоенно говорили ей коллеги. Но дело было совсем не во сне. Ее дух-защитник стал ее же преследователем. Конечно, она тогда считала себя правой, но со временем сладость мести утихала, уступая место нарастающей тревоге. Видеть вещи, которые, кроме нее, никто не замечает, чревато последствиями, но даже на приеме у психиатра Равиоли так и не решилась сказать честно про галлюцинации, ведь и перья, и свой стэнд она начинала считать таковыми, а ту ночь — ночным бредом, порождением больного рассудка, скомпилированным из мешанины новостей. Ей диагностировали начало большого депрессивного расстройства и прописали курс легких антидепрессантов, но, конечно, они не помогли, только задвинули тревогу на задний план. Возможно, это был некрасивый поступок, перекладывать ответственность за свою жизнь в чужие руки. Самой смелости не хватило сдаться белым халатам, решила оставить на откуп человеку, с которым видится всего лишь третий раз в жизни. Ей и так и так была дорога в мягкие стены, что терять? Дальше жить с невидимым грузом, делать вид, что ничего не происходит, и однажды сорваться и натворить невообразимых бед, хотя, казалось бы, после Четвертой резни куда уж хуже? И тут… «Я тоже убийца. Тоже обладатель стэнда». Чужая квартира. Чужая постель. Вместе с теплой водой уходят остатки тревоги, а ее новообретенный возлюбленный с самого ранья колдует над завтраком на двоих на маленькой кухне, залитой нежным светом утреннего итальянского солнца. Прошутто не соврал насчет заставленной всякими средствами ванной: даже на бортиках ванны ровными рядами выстроились пены, соли, гели для душа, шампуни, бальзамы, бадья кондиционера… и сейчас по комнатушке разлилось благоухание тщательно подобранных, смешавшихся в причудливый, тонкий эфир уходовых средств. — И я все-таки не могу поверить… у меня в голове не укладывается! — Равиоли закрыла лицо руками, тихо смеясь в ладони, на что Прошутто обернулся, одаряя ее самой теплой улыбкой, на которую только был способен. Она прекрасно помнила, каких трудов ему стоило научиться это делать, пока с ней он не стал позволять себе такую «слабость» намного чаще, и само осознание этого плавило ее сердце. — Я уже думала, что мне конец, и ты звонишь в дурку, и такой — алло, тут какая-то странная баба… — Думаешь, я не подозревал, что схожу с ума, когда увидел The Grateful Dead? — Прошутто взял ее за тонкие запястья, отводя ладони от ее лица. — О, уж я-то знаю эту бурю эмоций, когда не понимаешь: ты уже поехал кукушкой, ты один такой, или кто-то еще это видит, что вообще с этим делать? — Как ты… справился с этим? — Равиоли перестала улыбаться, глядя на возлюбленного ясными глазами. — Свой стэнд я получил, когда меня попытались убрать с дороги не самыми законными методами. — Наемник самодовольно усмехнулся, потирая ладонью шею и поправляя воротник клетчатого пиджака. Его синие глаза вспыхнули азартным огнем, будто он перенесся в события дней минувших. Похоже, он считал этот момент своим триумфом, перерождением, безоговорочной победой. — Тогда я не задумывался, насколько это правильно, здоро́во. К инструментам моего дела добавился еще один — почему бы не научиться им пользоваться? — Рациональный подход, — кивнула Равиоли, слушая Прошутто и не пропуская ни единого слова в его рассказе. — Да и с твоей работой, наверное, просто нет времени думать об этом, рефлексировать, обмусоливать каждый день… — Ну, да. — Прошутто остановился, думая о чем-то, а потом искоса взглянул на Равиоли. — Тебе пришлось тяжелее, ты получила стэнд даже не в самообороне, как обычные стэндъюзеры. Ты сделала это орудием убийства из мести, а убить… как профессионал в этом деле скажу — не каждый от природы способен осознанно лишить жизни человека. Это не значит, что в тебе проснется вкус крови, так что не пугайся моих слов. Напротив… Прошутто замолчал, но Равиоли даже не пыталась заговорить, видя, как он чуть нахмурился, а его глаза будто читали невидимые строки. Да и она просто не знала, что на это ответить. Слишком много новой информации, слишком многое нужно обдумать, а самое главное — на эмоциональном уровне смириться с фактом, что другой человек принимает ее со всеми… особенностями. Научиться жить с этим и не запинаться при выборе слов, по старой привычке скрывая темную сторону своей истории. — Напротив, я хотел прекратить наши встречи, потому что боялся за тебя и, буду честным, за себя — я ведь сам тогда вручу конкурентам марионеточные нити. Да, Равиоли… — Прошутто повернулся к ней, кладя руки ей на плечи и заглядывая в глаза. — Даже такие, как я, могут бояться. И пришло время отпустить этот страх. — Ты имеешь в виду… Вместо ответа он поцеловал ее этим жарким итальянским днем, под музыку птичьих голосов и журчания маленьких фонтанов. Никому не было до них дела — не одна влюбленная пара решила укрыться от палящего солнца в тенистой аллее… — Равиоли? — За дверью раздался еле слышный из-за шума воды голос Прошутто. — Завтрак готов, если что. — Не слышу, вода мешает. — Она положила руку на кран, чуть уменьшая напор, и тут ей в голову пришла реплика, которую она просто не могла не вставить. — Ты не мог бы войти? — Ты шутишь? — Судя по тону голоса Прошутто, он опешил от внезапного предложения, отчего Равиоли даже захихикала, как девочка. Ей-богу, тридцать четыре года, а шутки как у пубертатного подростка, но в этом было очарование непосредственности. — Ну, а что ты там не видел? — Если я войду, мы же оба долго не выберемся, ты знаешь? — А он довольно быстро собрался с мыслями, ее птенчик. Вроде бы и подыграл ей, а вроде и вернул с небес на землю. — А еще у тебя электричка, это у меня график относительно свободный. — Впервые ты заставил меня жалеть, что ты любишь подольше. М-м, ладно, как-нибудь в другой раз. Я скоро выйду, пока твой труд не остыл. — Хорошо, жду! Фен стал еще одним приятным сюрпризом, после которого Равиоли с трудом заставила себя оторваться от зеркала — даже после собственного у нее не было настолько ровных, гладких и мягких волос. И финальный штрих… Прошутто не будет против, если она позаимствует его халат? От него приятно веяло легким шлейфом парфюма от Tom Ford, Равиоли не помнила навскидку, каким именно, но определенно из его линейки. Но даже парфюм не мог перебить хоть и еле слышный, но все же его запах. Именно тот, особенный, неповторимый запах, который у каждого человека свой и который нелегко услышать, но если это удалось и если это твой человек — его всегда будет мало. Равиоли хотела бы утонуть в этом мягком халате и не выбираться, как из домика. И все-таки шпингалет щелкнул, и она вышла, слегка вздрагивая от кажущегося холодным после ванны воздуха. С кухни тянуло приятным сладковато-терпким ароматом зелени и горячего омлета, и Равиоли невольно заулыбалась — ну Прошутто, ну талант, даже такую простую вещь, и ту приготовил, как для мишленовского ресторана. За что бы он ни брался, по крайней мере, на ее глазах, все выходило как из-под руки мастера своего дела. Такой же перфекционист в бытовых вещах, как и она. — Я уже начинаю удивляться, как ты все так красиво делаешь. — Мимоходом поцеловав гордого автора блюда в щеку, Равиоли продефилировала до накрытого стола, усаживаясь и приступая к завтраку. — Просто захотел сделать тебе что-нибудь приятное на день грядущий. — Он действительно не сводил с нее глаз. В его большом халате она казалась еще тоньше, изящнее, совсем как птица. — Тебе нравится? Равиоли молча кивнула, кусочек за кусочком затачивая омлет. Она бы с удовольствием поделилась с Прошутто своими мыслями о его кулинарном таланте и умении сделать из обычного блюда маленький шедевр, но говорить с набитым ртом было не просто неприлично, а то и опасно. Прошутто разделял ее привычку, потому завтрак прошел в полной тишине. Но, когда от омлета не осталось ни крошки, вместо слов Равиоли отблагодарила хозяина дома коротким, полным нежности поцелуем — разумеется, с мятной жвачкой по давней привычке. — Я убегаю. Наверное, я должна была помыть посуду?.. — Равиоли поднялась, потянувшись за пустой тарелкой, но Прошутто уверенно взял ее за запястье, останавливая на полпути. — В следующий раз, а то вдруг поезд пропустишь. Поверь, мытье посуды никак не ударит по моей мужественности! — Он закатал рукава, давая понять, что сейчас на кухне хозяин он. На этих словах у Равиоли защемило сердце от нахлынувшей нежности, а к глазам чуть не подступили слезы. Прошутто Каппано, наводящий ужас мафиози, прекрасный убийца улыбается ей, окружает ее немыслимой заботой, понимает ее с полуслова, необыкновенно щедр и добр с ней… почему он такой идеальный? Они ведь не подростки, чтобы настолько тащиться только по внешности друг друга, чтоб ему застила глаза пелена слепой влюбленности? В следующий раз… в следующий раз уже она его будет радовать. Она обязана после всего, что он сделал для нее, и речь сейчас вовсе не о завтраке. — Напротив — ты очень соблазнителен в фартуке, и если бы не моя электричка… — сверкнув лисьими глазами и посильнее запахнув махровый халат, гостья упорхнула в комнату, чтобы переодеться. Какое счастье, быть жаворонком и просыпаться спозаранку, успевая сделать перед выходом многое. Конечно, в чужом доме особо не разгуляешься в выборе макияжа, но Равиоли не была бы собой, если бы не брала с собой маленький набор на экстренные случаи, и даже в практически походных условиях она умела навести красоту на своем лице. Так или иначе, образ в зеркале ей понравился. Выйдя наконец из комнаты, она увидела в дверном проеме, как Прошутто, что-то мурлыкая себе под нос и закатав рукава, сосредоточенно моет посуду, но, услышав щелкание дверной ручки, он обернулся на звук. — На работе удачи. И желаю вовремя тебе до нее добраться, особенно от нового места. — Спасибо. — Поколебавшись, быстрым шагом Равиоли подошла к Прошутто в порыве поцеловать его в щеку на прощание, но он то ли как-то увернулся неловко, то ли, напротив, рассчитывал на это, и он поймал своими губами ее тонкие губы, недолго, но нежно, будто бы даже благоговейно целуя. Сердце как-то по-особенному ударило, отзываясь на эту приятную случайность, и Равиоли, с неохотой разорвав поцелуй и улыбнувшись, направилась к выходу, прикрывая за собой дверь и слыша, как щелкает позади дверной замок. В следующий раз… эти слова согревали сердце и звучали дивной музыкой в мыслях. Непременно придет следующий день и следующий раз, и впереди будет еще много-много таких безоблачных итальянских дней. И должно было пройти тридцать четыре года, должны были быть прожиты все разочарования и ужасы, чтобы одна-единственная мысль, простые четыре слова, наконец озарили настоящее и осветили дорогу в будущее. «Я хочу сюда возвращаться».
