Солнышко, это стиль

       Сорбет. Джелато. Эти имена у всего La Squadra Esecutioni были на слуху. Ужасные посылки пришли, едва только банда начала собственное расследование, как предупреждение. Дело даже было не столько в смерти, с их работой это стало обыденностью, не чем-то из ряда вон выходящим. Но то, какая участь ждала их… жестокая, показательная расправа — изощренная, изуверская, мучительная и символичная. Тот, кто сделал это с Сорбетом и Джелато, явно наслаждался делом своих рук. Ризотто не говорил ни слова о том, то чувствует, но его решимость и желание мести не подвергались никаким сомнениям со стороны его подчиненных. Они объявили войну Боссу, и капитулировать не намерены.        Прошутто понимал, что рано или поздно произойдет что-то вроде того. Именно поэтому он прекрасно помнил, о чем думал, ожидая свою незнакомку у маленького летнего кафе. Широкая улица, много прохожих и быстрое движение — идеально, чтобы затеряться в толпе. Об отеле для них двоих можно было теперь забыть. Прошутто всерьез намеревался поставить точку и сказать, что больше подобных встреч не будет, он репетировал речь и подбирал слова, не зная, как будет лучше — мягко оттолкнуть, быть непоколебимой скалой или вообще разбить сердце, чтобы ей точно не пришла мысль о возвращении. Правда, одна фантазия об этом неприятно свербила где-то внутри и топала ножками, мол, не хочу. Да, не хотелось отпускать женщину, с которой рядом даже дышалось спокойнее. Но рисковать больше было нельзя, потакая собственному влечению, и в первую очередь нельзя подвергать риску ее саму.        А потому Прошутто уже не улыбался, когда выхватил взглядом из людского моря знакомый силуэт его прекрасной незнакомки. Даже в самый солнечный день она предпочитала носить очки на макушке вместо ободка, а не использовать их по назначению. Что ж, так ей даже больше шло в сочетании со свободной рубашкой и легкими летними шортами. Каждый раз она одевалась вроде бы и просто, но настолько элегантно и со вкусом, что он не мог оторвать глаз и больше ни о чем другом и помыслить не мог, кроме нее, и оставалось только удивляться, почему никто, кроме него, не видит это безупречное чувство стиля и гармонию. А меж тем незнакомка уже подошла к нему на расстояние вытянутой руки.        — Мы разве не в отель? Ты поменял дислокацию.        — Я хотел просто поговорить.        Что ж, нет смысла тянуть резину. Сказать один раз, как заколотить гвоздь. Промедление только больше пугает, не дает подобрать нужных слов, водит по кругу. Зачем, к чему это? Он поджал губы, стараясь смотреть куда угодно, только не на ее лицо. Но затем, скрепя сердце, выпалил на одном дыхании, глядя прямо в звездные глаза:        — Мы больше не увидимся. Я серьезно. На этом все.        Ее лицо оставалось безмятежным, как море в полный штиль. Ни немого упрека в глазах, ни недовольства, ни тени печали. Она лишь чуть приподняла соболиные брови.        — Проблемы на работе?        — Да какие… — Прошутто цокнул языком, возводя очи горе. Это оказалось тяжелее, чем он думал. Именно вот эта необходимость объяснять. Все репетиции и чуть ли не заученный текст мгновенно забылись, а времени обдумывать каждое слово не оставалось. — Нет, но если будут, они коснутся и тебя тоже! Тебе грозит опасность, поэтому, пока еще возможно, разбежимся и заживем, как будто ничего и не было. Ты чудесная женщина, и не будь я тем, кто я сейчас, я бы не задумываясь предложил тебе встречаться, но я не могу, понимаешь? Не мо-гу.        Незнакомка молчала, лишь немного сникла, глядя куда-то мимо него, в невидимую стену. Она почти не двигалась, и Прошутто стало не по себе. Бомба замедленного действия? Столбняк? Что, что такое приключилось? Лучше бы она на него кричала, кидалась в него вещами, закатывала скандалы и истерики, чем вот так стояла, как изваяние, посреди аллеи.        Но тут она подняла голову.        — Перед тем, как мы забудем друг о друге, я хочу рассказать последний секрет. Здесь есть уединенное место? Не хочу, чтобы нас слышали.        Прошутто махнул рукой в сторону поворота к тенистым аллеям. Женщина кивнула, и они вдвоем направились в маленький парк. Людей там было действительно гораздо меньше, чем на авеню, и то они предпочитали прятаться по прохладным уголкам и беседкам — не они одни искали уединения в жаркое итальянское лето. На пару никто не обращал внимания — мало ли влюбленных решило выбраться в выходной день, тем более в такое красивое место, еще более живописное в приятную погоду.        — Ну, и что ты хотела рассказать?        Кажется, с его стороны это прозвучало как последняя воля. Не слишком красиво, но ничего получше придумать он не смог. Но собеседница даже не обратила внимания, наоборот, она была тиха, будто бы закопалась в свои мысли, и даже ответила не сразу, а только спустя некоторое время.        — После этого, знаю, ты посчитаешь меня за сумасшедшую. Впрочем, тебе решать. Я уже и сама не знаю, реально ли все это, да и… Ты помнишь историю Четвертой резни?        Громкое дело, облетевшее всю Италию. Четверка видных предпринимателей в одну ночь стала жертвой неизвестных убийц, перед смертью изрядно постаравшихся над своими целями. Раскуроченные тела родственники опознавали с трудом, подозреваемых свозили пачками, рассматривали всех, от конкурентов до серийников, но в тот злополучный вечер ни один из них даже рядом не появлялся. Убийства в итоге повесили на задержанных по схожим делам, и тома отправились в архив.        — Еще бы не помнить, вся Италия гудела как осиное гнездо. Но к чему ты это?        — Убийства не были случайностью. Эти «почтенные господа» были замешаны в вовлечении моих маленьких воспитанниц в… во всякие криминальные дела. Я знаю. Я была участницей всех судебных процессов от начала до конца.       — Подожди. К чему ты клонишь?..        Женщина остановилась, отворачиваясь и стараясь спрятать лицо. Но было слышно по тихим всхлипам — она на грани слез.        — Я…       Красное марево заката — последнее, что Равиоли должна была увидеть, летя из окна собственной квартиры, когда ее вытолкнули чужие руки. Она хорошо помнила то чувство обреченности, сковавшее ее. Страх длился всего мгновение. Какой смысл бояться, если все кончено и она больше ничего не сможет сделать. Финальное слушание пройдет без нее, главной свидетельницы обвинения, а все собранные доказательства пойдут под нож. Ее противники смеялись ей в лицо: «Одна ласточка не сделает весны».        Но… если на этом свете была хоть какая-то справедливость, если существует Бог, карма, ноосфера, Вселенский разум — хоть что-то, что сможет добраться до ублюдков, сломавших детям жизни, то пусть этот высший разум в последний раз услышит ее вопль гнева, сотрясающий небеса.       До асфальта считанные метры.       Словно молния, сознание пронзает мысль: «Взлетай». Не было ни времени, ни сил думать над абсурдностью этой фразы, и Равиоли повиновалась, раскидывая руки. Перед глазами вихрем пронеслась россыпь черных перьев, и мощные крылья, переливающиеся в последних лучах солнца, как нефть, вырвались из ее спины. Сила ее ненависти, желание во что бы то ни стало спасти своих воспитанниц, которым она дала слово, обрели форму огромной ласточки, держащей ее на своих могучих крыльях. Каждым пером она чувствовала потоки воздуха, направлявшие ее, поддерживавшие, и парить оказалось так же легко и естественно, как дышать.       Что делать дальше, Равиоли уже знала.        Чем дальше шла история, тем труднее ей становилось рассказывать. Все чаще она запиналась, замолкала, подбирая слова, но Прошутто не перебил ее ни разу. То, о чем она пыталась поведать, было ему знакомо как человеку, который сам обрел свой стэнд в борьбе. Не раз он порывался сказать ей, что все нормально, что она не сумасшедшая и что он верит ей, потому что сам такой же, но сейчас важнее было выслушать, чем перетянуть одеяло на свою сторону.        — Я… я убила их… всех… я хотела сделать им больно…       Тонкий клюв с легкостью протыкал кожу и рвал внутренности, острые когти резали плоть и ломали кости. Она окончательно обезумела от жажды мести и крови именно этих нелюдей. На асфальт отправилось то, что с трудом уже можно было назвать человеком. Но на сердце впервые за долгое время было хорошо и спокойно. Кто сказал, что месть не принесет облегчение?        — Дух-защитник… я так ее… назвала… Ласточку…       Прошутто молчал. Признаться в убийстве ножом, огнестрелом, да хоть чем — это одно, но рассказывать про «духов» тому, кто не знает про стэнды? Мягкие стены обеспечены. А что видели и как себе это объяснили свидетели ее падения, ведь она же не в глухом лесу жила? И как же ей повезло сейчас. Сама того не зная, она встретила такого же человека, она доверилась ему — и не прогадала. И как после этого считать, что это не судьба?       — Теперь… сдашь меня?..        — Нет.        Она даже замолчала, будто пытаясь отыскать в его глазах хотя бы тень усмешки, издевательства. Напрасно. Ее губы дрожали, и осипшим голосом она произнесла тихо-тихо, еле слышно, всего одно слово.        — Что?..        — Я сказал, нет. Значит, нет. — Прошутто не ошибся тогда, интуиция не подвела его. Он сблизился с такой же обладательницей стэнда. — И ты знаешь, мне даже стало немного легче.        На глазах у безмолвной собеседницы он призвал The Grateful Dead. Многоокое серо-стальное чудовище без нижней половины тела, вместо которого были лишь свисающие подобия проводов, уставилось на нее всеми ядовито-зелеными глазами, отчего женщина едва удержалась от крика ужаса.        — Это… это!..        — Эти, как ты их называешь, духи — на самом деле стэнды. Душа, обретшая физическое воплощение. Его зовут The Grateful Dead, и это мой стэнд, — показал на существо Прошутто, сохраняя полную невозмутимость, но только внешне. Внутри же… радость от того, что они оказались ближе, чем он думал? Облегчение и благодарность, когда она доверила ему, считай, свою душу? Желание утешить, успокоить, познакомить с этим новым для нее, еще неизведанным миром? — А твой, значит, Swallow*, Ласточка… тогда будем знакомы куда ближе, чем просто поименно.        — Я ничего не понимаю… — Замершая собеседница непонимающе переводила взгляд то на Прошутто, то на его стэнд, переминающийся с руки на руку и явно не желающий стоять на месте, с любопытством оглядывая женщину всеми зенками. А она в свою очередь даже сделала шаг назад, словно намереваясь развернуться и как можно скорее покинуть это место, но этот шаг остался всего лишь одним шагом.        — А тут и понимать не надо. У моего The Grateful Dead способность — состаривать органические формы жизни, — охотно пустился в объяснения Прошутто с горящими глазами, — привет моему страху старости, я уже говорил. А ты — Ласточка… я тебя так и называл про себя, не зная, почему, немножко ты сама на ласточку похожа. А теперь понятно, почему! И птенчик, как ты меня называла… все верно, все сходится.        — Но… как же убийства?.. — Рядом с хозяйкой материализовался и ее стэнд — та самая огромная птица, Ласточка, в этот самый момент решившая почистить перышки как ни в чем не бывало. Никто не обращал внимания — тем, кто стэндом не обладает, они не видны. А что до пробуждения Ласточки… там, где проживали ее жертвы, в округе за милю не было ни единого случайного прохожего. Так удобно вершить самосуд, когда твое орудие мести не может поразить ни одно человеческое оружие.       Кому как не Прошутто тоже знать об этом. Но сейчас перед собой он видел не убийцу и мстительницу, нет. Ласточка… та, что накрыла его своим крылом. Он хорошо запомнил это ощущение. Тепло, мягко и так спокойно. Он спал не просыпаясь, не видя снов, настолько глубоко, что его бы не разбудил и пушечный выстрел, под живым одеялом из перьев. Вот так. Для кого — мама-птица, большая и уютная. Для кого — ангел смерти.        — Я уверен, эти уроды заслуживали худшего. Или ты переживаешь, что об этом думаю я? — Прошутто хитро сощурился, испытующе поглядывая на собеседницу.        — Я… я ничего не думаю, я просто… я готовилась к тому, что ты уже вызовешь санитаров. Еще тогда, когда не знала про стэнды. Сам посуди, я никто и звать меня никак, и тут я тебе рассказываю про каких-то духов, какую-то птицу, в которую я превратилась, про все эти омерзительные подробности…        — Со стэндами мы порешали, а в остальном, спешу заверить, в крови накупаться я успел поболее тебя. — Он почуял, что может взять бразды правления ситуацией в свои руки. Она должна знать, кому это рассказывает, должна понять, что она не одна такая, что ее история не заставила его ужаснуться, развернуться и уйти, что… на мгновение его посетила сладкая, соблазнительная мысль — а если вот оно? Если это и есть та самая женщина, рядом с которой не придется притворяться, которой не придется придумывать оправдания и за которую не надо бояться? Если это… — Если на тебе четыре жмура, на мне сорок четыре — из тех, что помню, и то я приврал для красного словца. На кого укажут, тому и конец, даже раздумывать не стану. Ну, все, теперь нас обоих могут укокошить, если тебя уже ничто после всего произошедшего не испугает.       Она смотрела на него ничего не выражающим взглядом, не в силах больше вымолвить ни слова. Да хоть что-нибудь бы показала, чтобы было понятно, можно уже тикать отсюда, посыпать голову пеплом (хотя бы театрально) или прыгать до потолка. Хотя приключившийся столбняк не был сюрпризом — слишком много всего и так свалилось на них обоих.        — Наемный убийца. — Грустная, отчасти даже нервная улыбка. Безымянная красавица лишь крепче сжала ручку своей сумки. — Вот с кем я связалась. Не видать мне, видимо, нормальной жизни.        — Ну, нам этот путь заказан с того момента, как мы начали видеть мир иначе. — Он окинул взглядом прохожих, живущих своей жизнью, той самой, обыденной. Не знающих о стэндах и о мафии слышавших только по новостям, когда брали всяких мелких рыбешек. Нет, он уже не видел себя среди них. А размышлять о том, как бы повернулась его судьба, не попади он туда, где находится сейчас… как говорится, история не терпит сослагательного наклонения. Какой смысл думать о том, что могло бы быть, если надо беспокоиться о том, что принесет день грядущий, и что есть в настоящем?        — Нам?       Ее голос вернул его из омута мыслей. Прошутто взял ее за изящную руку, бережно сжимая и поворачивая тыльной стороной вверх, после чего приник губами к прохладной, тонкой коже, от которой веяло легким ароматом розового масла.        — Меня зовут Прошутто Каппано.        Ее лицо посветлело.        — Равиоли. Халлуми. Кажется, у наших родителей интересная фантазия на имена?..