Журнал Печорина. Другое

4-е сентября.

«Мне нет смысла для печали,

Для неё и места нет.

В день, когда мы повстречались,

Начался для нас сюжет.

То была игра, не боле,

Мы игрались как могли.

И случалось, поневоле,

То мы гасли, то цвели.

Ты никто, а я уж точно,

Нам обоим места нет,

Нет нигде, мы одиночны,

Так и кончился сюжет».

      Она умерла. Чувствую ли я что-то: опустошение, может, тоску или подобное? И да, и нет.       Я не давал обещаний оберегать её, и она не просила, мы оба знали, что это игра, в которой можно победить или выиграть. И если судить так, то победа на моей стороне.        Как это произошло? Мне рассказал бармен Тавади, когда я в очередной раз пришёл в паб пропустить стаканчик. Что я тогда почувствовал, когда известие дошло до моих ушей? Я не поверил, хотя мог предположить, что так и будет: всё-таки не местные, отличающиеся от других девушек цветом волос и ясными глазами, подвергают себя огромной опасности в таких местах, как Кавказ, как мне казалось.        Со слов любезного Тавади, это произошло пару недель назад, а я помню, что мы тогда снова друг для друга попали в неизвестность. Сказал, мол, тот мужик, с которым я видел её в последний раз, не промах, да сам её и задушил, видимо, думавши, что такая очаровательная девушка будет исполнять его любые прихоти. Жалко её, конечно, но что уж теперь поделаешь? Виноват ли я? Может, отчасти, но вряд ли тот мой букет спровоцировал такой исход.        Где это произошло, мне уже не сказали, и дела мне не было. Тавади только упомянул, где похоронили её, и я, выпив, попрощался, снова прикурил трубку и, не долго думая, решил наведаться туда.       Погода стояла пасмурная, вот-вот пошёл бы дождь, но меня это нисколько не смущало.        Её имя всегда оставалось для меня загадкой, пока я не пришёл на её могилку: Евгения. Я положил у гробовой доски лютики, купленные по пути, — помню, она упоминала, что любила эти цветы — и постоял несколько секунд, глядя на неё сверху вниз. Что-то выбило меня на короткий смешок: быть может, она с того света почувствовала, что я пришёл, оттого сама и посмеялась, и это уже почувствовал я. Ветер дул сильный, словно прогонял меня с того места прочь, но уходить я так быстро не хотел. Я даже ни о чём не думал, только стеклянным взглядом смотрел на выгравированное имя с фамилией, которую решил не запоминать. Да и имя бы её пропало в глубине моей памяти и попало под крепкий замок, от которого я бы сам специально потерял ключ, просто девушек с таких именем ещё не встречал ни разу.        Стало интересно, позволяла ли она трогать свои огненные мягкие волосы, которые сейчас, вероятно, замотаны, а по прошествии времени просто потускнеют, тому слабоумному, как позволяла мне в день нашего знакомства? Или, может быть, я стал единственным человеком, кому позволено было ощутить их в последний раз?         Краем глаза я заметил маленькую белку, выскочившую из-за деревьев — она заметила меня тоже и насторожилась. Её шубка была тёмно-серой, но какие-то проблески бурого цвета всё же были, в районе головы и груди, например. Она застыла — я тоже, смотрела на меня — и я в ответ. Что-то дёрнуло меня присесть на колено и протянуть ей руку: она медленно приблизилась ко мне и принюхалась, хотя и еды в ладони никакой не было. Её коготки коснулись моих пальцев, сама белка застыла, как статуя, пронзая меня своим мелким взглядом, будто всматривалась в потаённые глубины сознания. А потом просто взяла и резко укусила меня, удравши обратно к деревьям после. Я ругнулся и встряхнул руку, поглядев ей вслед. Снова глаза мои зацепились за гробовую доску, и в ту же секунду, даже не обернувшись, я ушёл.       Дома я осел на кровать и заглянул в зеркало: на мне лица не было. Мысль, возникнувшая резко, но точно, заставила меня в тот же вечер собрать свои вещи и просто уехать.  *В Грозный я больше не возвращался