У него под кожей

На самом деле, все начинается с шутки. С глупой, нелепой, абсолютно идиотской шутки, потому что в какой-то момент уютного и приятного разговора-ни-о-чем глупый рот Юджи вдруг решает ляпнуть: – Знаешь, а я вот совершенно не умею целоваться, – и сам Юджи тут же замирает, как кролик в свете фар, пока его тупой мозг настигает медленное осознание произошедшего. Хорошо, что здесь нет Нобары, – оторопело думает он, все еще ошарашенный и ощущающий как уши начинают гореть. А то она бы уже со смеху покатывалась. Но Мегуми, единственный свидетель его позора, не смеется. Потому что Мегуми – хороший друг и хороший человек. Он только чуть склоняет голову набок, и его всегда невозмутимое выражение лица смазывается разве что легким намеком на удивление. Будто Мегуми понять не может, что именно в их разговоре натолкнуло Юджи на то, чтобы такое сказать. Справедливости ради – Юджи и сам не знает ответа на этот вопрос. Поэтому, не имея других вариантов, он начинает хихикать – по-идиотски и чуть-чуть истерично, – а его глупый рот в попытке все исправить принимается ситуацию активно усугублять. – Вообще-то, у меня кое-какой опыт в поцелуях есть, но каждый раз это была такая катастрофа, ты себе не представляешь, Мегуми. А теперь мы застряли в этой школе, со всеми этими проклятиями и прочим, и сейчас совершенно точно не до поцелуев и вообще не до того, чтобы с кем-то знакомиться. И, представляешь, встречу я однажды свою идеальную девушку, и по какой-то невообразимой причине она ответит мне взаимностью… А потом я засосу ее, как пылесос – и она убежит от меня со скоростью Годжо-сэнсэя, бегущего от ответственности. О господи. Пожалуйста. Умоляю, Мегуми. Просто заткни меня уже. Или убей. Почему земля не может разверзнуться, когда это так нужно? Собственный неконтролируемый словесный поток наконец обрывается – и то только потому, что воздух заканчивается и легкие от недостатка кислорода начинает жечь. Юджи, выдавший всю эту тираду на одном дыхании – делает глубокий вдох… А потом зарывается лицом в ладони, обреченно застонав. – Ну, зачем же затыкать? Продолжай, пожалуйста. Особенно любопытной была часть про Годжо-сэнсэя, – слышится абсолютно ровный, спокойный голос Мегуми – и Юджи рискует взглянуть на него сквозь растопыренные пальцы. Мегуми все еще не смеется – но в его темных, окруженных пушистыми ресницами глазах пляшут смешинки. Сердце Юджи почему-то спотыкается, задерживая следующий удар, прежде чем вернуться к привычному ритму. Юджи сглатывает. Это все от смущения – убеждает он себя, игнорируя то, что уши начинают гореть сильнее. Наконец оторвав лицо от ладоней, он с преувеличенным испугом провозглашает, пытаясь переключить внимание – в том числе и собственное – на что-нибудь другое: – Только не говори Годжо-сэнсэю, что я так сказал! – Обещаю, – с почти торжественной серьезностью кивает в ответ Мегуми – но затем смешинки в его глазах начинают отплясывать сильнее, когда он добавляет: – Я скажу ему это от своего имени. Рассмеявшись, Юджи швыряет в Мегуми подушкой – которую тот ловко ловит и запихивает себе за спину, устраиваясь поудобнее. – Засранец, – с широкой улыбкой говорит Юджи, а Мегуми на это только невпечатленно хмыкает. – Стараюсь. Но уголки его губ тоже чуть дергаются вверх, что в случае Мегуми вполне засчитывается за полноценную улыбку – явление редкое и бесценное, заставляющее Юджи завороженно застыть. Секунду-другую они смотрят друг на друга. Атмосфера, до этого легкая и умиротворенная, даже когда Юджи нес какую-то дичь – начинает наливаться напряжением, духотой. Уголки губ Мегуми медленно опускаются – вместо них вопросительно приподнимаются брови. Внезапно почувствовав себя неловко, Юджи спешно отводит взгляд; встряхивается, чтобы выйти из этого странного оцепенения. Неуклюже почесав щеку, он опять по-идиотски, совсем не к месту хихикает и говорит, лишь бы заполнить чем-то тишину – вновь переставая свой глупый рот контролировать: – Все стало бы гораздо проще, если бы мне было, с кем в поцелуях потренироваться. Ну, знаешь. По дружбе. Но стоит предложить такое Нобаре – и мой труп никто не найдет, так что остаешься только ты. И ты тоже вряд ли придешь от таких предложений в восторг. В комнате опять повисает тишина – и теперь она ощущается еще душнее и напряженнее, глупый рот Юджи явно сделал все куда хуже, чем было; он мысленно самого себя материт, пытаясь понять, как исправить то, к чему он каким-то совершенно невообразимым образом пришел. Но ничего придумать Юджи так и не удается, когда до него вдруг доносится тихий и серьезный голос Мегуми – кажется, это происходит спустя несколько часов, хотя едва ли проходит больше пары секунд. – Ты же шутишь, да? Открыв рот, Юджи начинает поворачиваться к Мегуми, уже готовый сказать, что – да, да, конечно, это всего лишь идиотская, совершенно неуместная шутка. Просто рот Юджи творит сегодня какую-то дичь, и вообще не надо обращать на него внимание, и пусть Мегуми лучше сделает вид, что Юджи – только безмолвная пыль у него под ногами, ну пожалуйста… Но потом взгляд Юджи наконец сталкивается с глазами Мегуми – внимательными и цепкими, всегда смотрящими так, будто видят куда больше, пробираются куда глубже, чем можно себе вообразить. Рот закрывается. И опять открывается. Собственный ответ Юджи слышит словно со стороны. – Зависит от того, врежешь ли ты мне, если я скажу, что нет. Под непроницаемым, темным взглядом Мегуми сердце сбивается с ритма, в горле пересыхает и Юджи уже даже не материт себя – все возможные ругательства из его головы попросту вышибает. Там остается только паника. Потому что Мегуми – его друг. Лучший друг. И если он сейчас пошлет Юджи далеко и нецензурно за такие предложения – никто не стал бы его за это винить. Уж точно не станет винить Юджи. Особенно учитывая, что он и сам не понимает, какого черта творит. Но страх из-за такой глупости потерять Мегуми, как друга, мигом перекрывает собой что-либо еще – чем бы оно ни было. Юджи уже готов отступить. Уже готов рассмеяться и сказать, что и это тоже была шутка – ха-ха, шутка про шутку, как смешно, а? Вот только как-то совершенно не смешно. Но ничего сказать или сделать Юджи не успевает. Потому что Мегуми уже пожимает плечами – и ничего не выражающим, бесцветным голосом говорит: – Здесь все равно нечем заняться. Оу.

***

Оу.

***

И вот таким образом то, что должно было стать всего лишь тупой шуткой, перерастает во… что-то. И вот таким образом они оказываются сидящими друг напротив друга, на расстоянии фута-другого. И вот таким образом Юджи приходит к тому, что ощущает, как его окончательно взбесившееся сердце отчаянно бьется в ребра, как его руки становятся влажными, покрываясь тонкой пленкой пота, как его горло начинает напоминать наждак, из-за которого даже сглатывать больно. С такого короткого расстояния можно рассмотреть оттенки глаз Мегуми, темнеющие и наливающиеся грозовыми тучами ближе к расширившемуся зрачку – Юджи вдруг забывает, как нужно дышать. Кажется, сначала выдох – потом вдох? Или два вдоха на один выдох? А сколько там должен длиться вдох?.. Дыхание всегда было таким сложным?! И Юджи все еще не может понять, как они к происходящему пришли. Причинно-следственная связь остается где-то за гранью пространственного-временного континуума, пока Юджи – кажется, они оба, теряются и в пространстве, и во времени, и здравый смысл тоже где-то по дороге теряют. Нужно это остановить. Нужно рассмеяться и свести все к шутке – с которой оно и началось! Нужно. Нужно… По какой-то причине Юджи не делает ничего. Не может сделать. Он говорит себе, что это просто удобно – взаимопомощь и все такое. Он говорит себе, что в этом нет ничего особенного. Он говорит себе, что дружбу поцелуями не испортить. А потом Мегуми вдруг оказывается совсем рядом – так близко, что можно сосчитать каждую из его пушистых ресниц, отбрасывающих тени на щеки. И остатки мыслей вышибает из головы. Губы Юджи непроизвольно приоткрываются. Из легких вырывается судорожный выдох. Он ждет, что вот сейчас. В следующую секунду… Но Мегуми лишь застывает на расстоянии выдоха от него – и чуть хмурится. Будто ждет, что Юджи сейчас передумает. Будто дает ему шанс передумать. Юджи этим шансом не пользуется. Не давая себе лишней секунды на размышления, он подается вперед, ощутив странное нетерпение. И прижимается губами к губам Мегуми. Все оказывается именно так неловко, как и следовало бы ожидать. Потому что Юджи движется слишком резко – и они сталкиваются носами. И они сталкиваются зубами. И рук вдруг становится так много, будто вместо привычных двух – штук сто минимум, и что вообще люди обычно с руками делают-то, и что в принципе нужно сейчас делать-то, и паникующий мозг Юджи уже почти скатывается в истерику, и происходящее явно движется к отметке «катастрофа», и… И вдруг становится хорошо. И вдруг Юджи понимает, что у Мегуми по-приятному обветренные, шероховатые губы, и что у этих губ очень вкусный привкус, и что тело под руками Юджи, которым вдруг, совершенно внезапно нашлось место и применение – подтянутое и жилистое, даже сквозь футболку ощущаются сухие, твердые мышцы, и это совершенно не похоже на мягкие и плавные изгибы девичьего тела, но по какой-то причине Юджи оказывается совершенно, абсолютно не против. Не против – когда бессознательно чуть-чуть подается вперед, когда глаза его закрываются, когда он приоткрывает губы, готовый пойти дальше, желая пойти дальше… …но Мегуми уже отстраняется. Ох. Непроизвольно, по чистой инерции – но Юджи движется вперед, тянется за теплом Мегуми. И едва успевает себя остановить. Моргает. Ему требуется пара секунд, чтобы сфокусироваться, чтобы вспомнить, где он и кто он, чтобы заново научиться делать вдох. Чтобы выдавить из себя: – Это было... Неплохо, – и голос звучит на пару тонов грубее нужного, и что-то светлое, очень теплое внутри смазывается чувством разочарования, и Юджи говорит себе, что это разочарование следствие исключительно того факта, что они тут собрались учиться целоваться, а по итогу просто чмокнулись невинно и по-детски, как пятиклассники. И Юджи даже чуть-чуть воодушевляется, потому что: хэй, вот оно! Это же, кажется, вполне себе повод возобновить и даже углубить, хм-м, исследование – исключительно во благо науки, конечно! – и он уже открывает рот, чтобы предлог… то есть, причину озвучить... И только тогда замечает, что Мегуми на него почему-то не смотрит. И только тогда замечает, что у Мегуми хмурая складка между бровей залегла глубже обычного. И лишь тогда замечает, каким отстраненным и холодным Мегуми кажется – он часто бывает таким с другими, но только не с Юджи. Этот факт, по ощущениям, погружает мозг Юджи в ледяную воду, выбивая из него остатки чего-то теплого и дымчатого. Когда Мегуми заговаривает – голос его тоже звучит отстраненно и холодно. – Пора спать, – коротко бросает он, а затем отворачивается и уходит. Уходит. Уходит, все еще на Юджи не глядя – а тот ощущает себя так, будто земля все же разверзлась под его ногами. И теперь Юджи – в пугающем свободном падении, прямиком к центру земли. Потому что, если он только что своей идиотской идеей все же испортил их дружбу – то это ни черта того не стоило. На самом деле, он не уверен, есть ли в целом мире хоть что-то. Что стоило бы потери дружбы Мегуми.

***

Остаток ночи Юджи пялится в темноту потолка, ощущая, как страх сжимает ему нутро. Ни одно проклятие, ни один ужас, с которым столкнулся за последние несколько лет, не заставлял его так сильно бояться наступления следующего утра. Когда вымотанный Юджи все же проваливается в беспокойный сон. Ему снятся глаза Мегуми. Такие холодные и равнодушные, какими в реальности никогда при взгляде на Юджи не были.

***

А по утру невыспавшийся, усталый Юджи едва отдирает себя от постели – хотя обычно ему, раздражающему всех вокруг жаворонку, это не стоит никакого труда. Но сейчас Юджи не хочется туда, в реальный мир. Сейчас Юджи не хочется узнавать, насколько он в этом реальном мире все испортил – и насколько хуже его снов тот окажется. Когда они с Мегуми сталкиваются в коридоре – Юджи опасливо, с колотящимся где-то в горле сердцем ждет приговора, боясь посмотреть ему в глаза… Но Мегуми в качестве приветствия лишь коротко кивает. По-утреннему угрюмо, но дружелюбно – точно так же, как делает это всегда. Юджи немного оторопело замирает, не уверенный, можно ли ему выдохнуть с облегчением и расслабиться – но в течение дня он не без удивления обнаруживает, что все и впрямь возвращается в привычную для них двоих колею. Потому что Мегуми вновь разговаривает с ним. Вновь смотрит на него – привычно невозмутимо и серьезно, ни следа холода и равнодушия, которые преследовали всю ночь. Разве что на самом донышке глаз Мегуми Юджи мерещится что-то не совсем знакомое, не совсем типичное – но он говорит себе, что просто слишком много воображает. И все идет, как обычно. Все нормально. Все хорошо. Юджи наконец разрешает себе выдохнуть с облегчением. Юджи говорит себе, что больше никогда – никогда-никогда-никогда – не повторится того, что случилось вчера, Юджи не позволит этому повторится, Юджи не совершит эту ошибку дважды… А вечером Юджи вдруг обнаруживает себя с пальцами, запутавшимися в волосах Мегуми – оказавшимися удивительно мягкими, приятными на ощупь. А вечером Юджи вдруг обнаруживает себя с губами на губах Мегуми – такими же обветренными и вкусными, какими он их со вчера запомнил. А вечером Юджи вдруг обнаруживает себя со взбесившимся сердцем, со сбивающимся дыханием – с острым желанием, почти жаждой. И в этот раз отловить тот момент, когда они к такому приходят, получается еще хуже. Юджи совершенно не может вспомнить, что поцелую предшествовало, вообще весь предыдущий день в его голове смазывается – остается только Мегуми. Мегуми. Мегуми. Единственное, что удается вспомнить – как весь день он не мог оторвать от Мегуми глаз. А теперь не может оторваться от самого Мегуми. В этот раз они заходят немного дальше. Когда Юджи ощущает, как язык Мегуми оглаживает ему нёбо – из горла вырывается звук, за который в любой другой ситуации ему было бы стыдно. Но сейчас как-то не до стыда. Сейчас он хочет. Сейчас ему нужно… …сейчас Мегуми опять от него отстраняется – первым. Сейчас Мегуми опять отворачивается от него – первым. Сейчас Мегуми опять бросает холодное: – Пора спать, – и уходит. Уходит. Уходит. А Юджи остается сидеть на кровати, ощущая себя так, будто ему кто-то внутренности сдавливает в кулак и выкручивает.

***

Если предыдущим утром Юджи почувствовал облегчение, обнаружив, что Мегуми ведет себя так же, как и обычно – то в этот раз… В этот раз он не уверен, что именно чувствует. Но это «что-то» приятным назвать сложно. – Если продолжишь так пялиться – прожжешь в нем дыру, – доносится до Юджи знакомый голос, и он вздрагивает, слишком резко возвращаясь в реальность. На голос оборачивается, предсказуемо обнаруживая довольно скалящуюся Нобару. – Ничего я не пялюсь, – ворчит себе под нос Юджи, хотя прекрасно знает, что, да, именно это он и делал – пялился. Безбожно, палевно, неприкрыто пялился. В свое оправдание он может сказать… да нечего ему в свое оправдание сказать! – Ну и? Кто из вас облажался? – скучающе интересуется Нобара, вальяжно опускаясь на стул рядом – и Юджи непроизвольно морщится. Вот как она всегда все понимает, а? – С чего ты вообще взяла, что кто-то облажался? – С того, что ты смотришь на него одновременно виновато и так, будто хочешь либо треснуть – либо сожрать. Не то чтобы я могла винить тебя за последнее, – задумчиво произносит Нобара, и взгляд ее единственного уцелевшего глаза тоже устремляется к Мегуми. – Все-таки, объективно я должна признать – он довольно горя… Из горла Юджи вырывается непроизвольный писк, заглушающий конец фразы – и Нобара довольно хохочет, запрокидывая голову; именно в этот момент Юджи обещает себе, что она никогда, никогда не узнает о том, что между ним и Мегуми происходит. Исключительно из заботы о самой Нобаре, конечно же! Она же так своим гиеньим гоготом подавится – Юджи думает об этой со всей возможной любовью к ней, как к старшей сестре, которая всегда готова накормить гвоздями. – Если что – я ставлю на тебя, – в конце концов, говорит Нобара, наконец отсмеявшись. – Ты можешь быть тем еще наивным, непонятливым придурком. Но и Мегуми иногда бывает редкостным… – и она запрокидывает голову, щелкая пальцами в воздухе и явно пытаясь отыскать подходящее слово. – Мудаком. – Да, точно. Мудаком! – охотно соглашается Нобара и оборачивается к тому, кто ей это слово подсказал – Юджи оборачивается за ней следом. И непроизвольно дергается, обнаруживая неизвестно как успевшего подойти к ним Мегуми. Да, его техника, конечно, позволяет и не такое проворачивать – но без острой необходимости, не в битве он ее не использует. Ну. Обычно не использует. В отличие от Юджи, Нобара не дергается – но и ее глаз чуть шире распахивается, пока Мегуми только невпечатленно вздергивает бровь. – Я не планирую это оспаривать. Но что именно привело вас к мысли о том, что я – мудак? – Хм… – начинает Нобара, и на лице ее медленно расплывается хитрая, даже хищная улыбка, заставляющаяся ужас колюче всколыхнуть внутренности Юджи. Тут же подавшись вперед, он прикрывает ей ладонью рот. Конечно, позже придется за такое расплатиться – но, с учетом характера Нобары, она много что может сейчас ляпнуть! Даже если ничего, в общем-то, и не знает. Ну, не должна знать. Юджи надеется, что не знает?.. Впрочем, расплата приходит в ту же секунду – когда Нобара лижет ладонь Юджи, и тот тут же, с уже вторым за этот день писком ее отпускает. Медленно поднявшись, будто все у нее идет по плану, Нобара отточенным движением поправляет повязку на глазу – сегодняшняя демонстрирует средний палец – и, напоследок еще раз оскалившись, уходит. Мегуми бросает на Юджи вопросительный взгляд. Сердце сбивается с ритма. Юджи отворачивается.

***

А вечером все повторяется. Пальцы в волосах Мегуми. Руки Мегуми на собственных бедрах. Губы Мегуми. Язык Мегуми. Мегуми. Мегуми. Мегуми. Когда ладони Юджи неконтролируемо забираются Мегуми под футболку – они касаются кожи такой упоительно горячей, что почти обжигающей, клеймящей. Пальцы осторожно, несмело скользят по ней – скользят по тому самому поджарому, крепкому телу, которое Юджи ощущал сквозь тонкую ткань раньше; которое столько раз видел, когда они вместе переодевались. Ни грамма женственности. Не получится перепутать с девушкой, даже если очень, очень попытаться. А Юджи пытается. Просто, чтобы проверить. Просто, чтобы знать. Воображает на месте Мегуми – длинноногую красотку с пышными формами. Чтобы было, за что ухватиться там, где у Мегуми – сплошь сухие мышцы. Чтобы скользить пальцами по гладким мягким изгибам там, где Мегуми – жесткость и сталь. Не выходит. Ни черта не выходит. Поцелуй становится глубже. Дыхание окончательно сбивается. Мозги превращаются в кисель, и Юджи вдруг обнаруживает себя на коленях Мегуми, с одной рукой под его футболкой, и другой – притягивающей его к себе за шею ближе. И еще ближе. Никогда раньше Юджи не ощущал себя настолько жаждущим. Настолько жадным. Руки Мегуми сжимаются сильнее на его бедрах. Дыхание Мегуми горячо льется ему в горло, пока они немного неумело, но голодно и отчаянно исследуют рты друг друга. Хорошо. Хорошо… А потом Мегуми прикусывает его губу, а потом большой палец Мегуми оглаживает полоску кожи над поясом пижамных штанов Юджи – и Юджи вдруг ощущает, как его член дергается, пока из горла вырывается гортанный звук. И Юджи вдруг понимает, что у него встал. Это неплохо так отрезвляет. Прилетает по лицу, как профессионально поставленный апперкот. Тут же вскочив с колен Мегуми, Юджи с трудом удерживается на ногах, едва не заваливаясь задницей на пол – и неловко, неестественно смеется, чертовски надеясь, что Мегуми ничего не понял. Не почувствовал. Внезапно Юджи оказывается чертовски благодарен за полумрак и собственные свободные пижамные штаны. Уши горят так, что он уверен – позже от них должны остаться одни угольки. – Я… Хм. Пора спать, – неловко лепечет Юджи, едва осознавая, что непроизвольно повторяет фразу Мегуми. – Так что я в душ. И в этот раз он – тот, кто не может посмотреть Мегуми в глаза. И в этот раз он – тот, кто уходит. В его случае – сбегает. Первым. Наконец захлопнув за собой дверь ванной – и скрывшись от внимательных, проницательных глаз Мегуми, Юджи опускает взгляд. И смотрит на собственный стояк. Ох.

***

Ох.

***

На самом деле, у Юджи нет никаких проблем с тем, чтобы признать – он, оказывается, би. Да, раньше его никогда к парням не тянуло. Во всех его дрочко-фантазиях всегда фигурировали только девушки – плавные изгибы, пышные формы. Но все бывает в первый раз, а? В общем-то, это даже кое-что объясняет и приносит некоторое облегчение. Теперь становится понятно, откуда взялось это желание; почему то, что должно было стать просто учебными поцелуями – поцелуями-по-дружбе – превращается во что-то вот… такое. Юджи просто привлекают парни. Всего-то. Проблема вот в чем – когда тем вечером, сбежав от Мегуми, Юджи дрочит в душе, он не может переключиться мыслями ни на девушек, ни на каких-либо других парней, как ни пытается; перед глазами стоит мрачный голодный взгляд Мегуми, сверкающий в полутьме комнаты; под пальцами застыло фантомное ощущение твердости его мышц. На губах еще теплеет вкус его губ. Когда Юджи кончает – под его веками стоит образ Мегуми. И следующим утром смотреть Мегуми в глаза оказывается куда сложнее обычного – чувство вины отчетливо першит в горле, как предвестник простуды. Но одновременно с этим не смотреть Мегуми в глаза оказывается попросту невозможно. Не смотреть на Мегуми в принципе. Невозможно. Весь следующий день Юджи пытается зацепиться взглядом за других парней на многолюдных улицах. Высоких. Мускулистых. Худощавых. Пытается ощутить хотя бы отдаленный отголосок того возбуждения, которое скрутило ему внутренности там, в полутьме комнаты, на коленях Мегуми. Ничего. Взгляд снова и снова продолжает возвращаться к Мегуми. Тогда Юджи выбирает вариант попроще и пытается зацепиться взглядом за девушек – улыбчивых, изящных, мягких, со всеми изгибами там, где им положено быть. Он все еще находит их привлекательными – определенно. Но потом ловит себя на том, что опять смотрит на Мегуми. Черт. Понимающая ухмылка Нобары заставляет его уши запылать – да что она вообще понимать может?! Хотя ощущение такое, будто абсолютно все. Куда больше, чем понимает сам Юджи.

***

Который не понимает ни черта.

***

А потом снова случается вечер. И снова повторяются поцелуи.

***

И еще раз.

***

И опять.

***

И все чаще Юджи приходится сбегать в душ под идиотскими предлогами. И – господи – ему ведь уже восемнадцать, он-то думал, что самый пик пубертата успел пережить. И вина все отчетливее царапается в горле, когда Юджи смотрит Мегуми в глаза – когда Юджи смотрит в глаза Мегуми, который, вообще-то, думает, что у них тут исключительно учебные поцелуи, поцелуи-по-дружбе. Во благо науки, ага. А в это время Юджи тайком на него дрочит – друг года просто, черт возьми. А в это время Юджи все сложнее оторвать взгляд от Мегуми и днем. Все сложнее оторвать взгляд от капли пота, стекающей у Мегуми по виску – и все сложнее побороть желание ее слизать, на вкус попробовать. Все сложнее не залипать безбожно и палевно на отточенные выверенные движения, когда Мегуми тренируется – и как Юджи не замечал, насколько слаженно, красиво тот движется? Как Юджи не замечал, насколько сам Мегуми. Красивый? Его невозможно перепутать с девушкой, даже если очень, очень постараться. Только не Мегуми – осторожного, жесткого, всегда пребывающего в состоянии готовности, способного в любой миг начать обороняться и нападать. Только не Мегуми – с его широкими плечами и узкими бедрами, с его острым кадыком, и острыми скулами, и острыми глазами, и в целом – острого настолько, что можно порезаться, даже не приближаясь. Тени изящно и послушно, почти музыкально подчиняются движениям пальцев Мегуми. Мегуми – опасность. Мегуми – тщательно контролируемый мрак. Юджи никогда не попадал под прицел его лезвий – но столько раз наблюдал их в действии. И всегда восхищался, всегда – вот только теперь… Теперь это восхищение ощущается иначе. И Юджи чувствует, как его дыхание сбивается, когда он отслеживает напряжение, наливающее мышцы Мегуми; когда прикипает взглядом к выглянувшей из-за ворота футболки ключице; когда ощущает, как голод сворачивается где-то в желудке ядовито, грозясь отравить, если его наружу не выпустить.

***

Юджи – в опасности имени Фушигуро Мегуми. И не уверен, хочет ли что-то с этим делать.

***

А потом, однажды – Юджи забывается. Юджи слишком увлекается. Они целуются. Пальцы путаются в волосах Мегуми, оглаживают его скулы и линию челюсти, скользят ему под футболку, к твердости мышц и клеймяще-горячей коже. И как это Юджи в начале их первого поцелуя казалось, что у него слишком много рук и их некуда девать? Сейчас рук у него катастрофически недостаточно. Когда Мегуми цепочкой поцелуев спускается ему на линию челюсти и на горло, когда прикусывает кожу – из горла Юджи вырывается хриплый выдох. Мегуми делает так очень редко и всегда предельно осторожно – чтобы не оставалось следов. Но чем дальше, тем сильнее Юджи хочется попросить его отпустить себя. Кусать сильнее. Так, чтобы до отметин, которые потом будут сходить неделями. Попросить делать с ним все, что только Мегуми сделать захочет. При мысли о том, что именно кроме поцелуев они могли бы сделать – Юджи сносит слабые остатки сознания, и он неконтролируемо трется пахом о бедро Мегуми. И только когда Мегуми в ответ на это движение замирает – до Юджи доходит, что именно он сделал. Доходит, что у него самого уже стоит. Юджи замирает следом. Сердце, до этого колотившее одурело и счастливо – теперь панически сжимается; в голове моментально проясняется – дымка возбуждения развеивается. Обычно, как только член Юджи особенно настойчиво напоминал о себе – он тут же сбегал в душ под теми самыми идиотскими предлогами. Но в этот раз он забылся. И теперь уже поздно. Его совершенно очевидный, крепкий стояк в этот раз точно не мог пройти мимо внимания Мегуми. И у Юджи внутри все обмирает, потому что – вот оно. Да. Теперь это совершенно точно конец их дружбы. И Юджи не знает, как ему без этой дружбы дальше-то. Как ему дальше жить, если Мегуми с ним не заговорит больше, если будет смотреть с отвращением, даже с ненавистью... И взгляд Мегуми вдруг – на Юджи. В полутьме комнаты его глаза – совсем черные, зрачки сожрали радужку, от них фонит опасностью, мраком и притяжением, бороться с которым Юджи не может. Не хочет. Опасности Мегуми он не боится. Не умеет его бояться. – Я мог бы сделать с этим что-то. Если хочешь, – говорит Мегуми сиплым, напряженным голосом – почти выдыхает эти слова в губы Юджи, и тот завороженно на него смотрит. Мегуми не нужно уточнять, о чем именно он говорит – причина его слов неприкрыто выпирает из штанов Юджи. Черт. Стыд приливает жаром к ушам. Крохотная, еще работающая часть мозга Юджи вопит ему, что это плохая идея. Плохая, рекордно дерьмовая идея. Идея, возглавляющая топ дерьмовых идей. Идея, которая выиграла бы на конкурсе дерьмовых идей... Усилием воли растянув губы в слабой улыбке – Юджи говорит, пытаясь заставить дрожащий голос звучать твердо и полушутливо. – Дрочка по дружбе? Пальцы Мегуми сжимаются сильнее на бедрах Юджи. Уголок губ Мегуми дергается – выходит болезненно и горько, но, может, Юджи в полутьме это только мерещится. – Дрочка по дружбе, – в конце концов, на хриплом выдохе соглашается Мегуми, и его сиплый, низкий голос заставляет Юджи задыхаться. Рациональная часть мозга окончательно затихает. Он уже не может остановиться. И вдруг Юджи оказывается на спине, и Мегуми нависает над ним приятной тяжестью, и глаза его – черные, опасные и завораживающие, и рука Юджи сама собой тянется вперед, чтобы разгладить ту хмурую складку между бровей Мегуми, которую ему разгладить хочется с момента их встречи. А складка и впрямь послушно разглаживается под большим пальцем Юджи, и напряженное выражение лица Мегуми в полумраке комнаты ощутимо, восхитительно смягчается, и затем Юджи вдруг ощущает руку на своем члене – знакомо крепкую и мозолистую, и шумно выдыхает. Уже в тот момент Юджи знает – он не продержится долго. Хватает одной только этой мысли: ему дрочит Мегуми, – чтобы мозги – в кашу, чтобы возбуждение прошило позвонки разрядом тока. И, вообще-то, это не должно так уж сильно отличаться от дрочки самому себе – в теории. На практике отличие оказывается фундаментальным. Кончает Юджи до позорного быстро. Цепляясь за широкие плечи, он прижимается к Мегуми так близко, как может, зарывается носом в висок, пока звезды взрываются под веками. Одна ладонь Мегуми продолжает поглаживать его опадающий член, пока вторая водит по спине так ласково, что Юджи не может удержать в себе дрожащий выдох. На какое-то время они застывают так, пока в конце концов Юджи наконец не ослабляет неохотно хватку – Мегуми тут же послушно его отпускает. Мегуми тут же отстраняется – Юджи становится необъяснимо холодно. Неуютно. Стыдно. Все произошедшее моментально наваливается на него, выбивая остатки эйфории и вызывая желание провалиться в матрац. А Мегуми опять – не смотрит. Не смотрит. Не смотрит. Когда Мегуми поднимается, уже собираясь уйти – Юджи спешно перехватывает его за руку. Тихо спрашивает: – А ты? Юджи ведь даже не знает, стоит ли вообще у Мегуми. Почувствовал ли он… Хоть что-то. – В порядке, – холодным, равнодушным голосом отзывается Мегуми – и пальцы Юджи разжимаются. Его рука безвольно падает. Мегуми уходит. Юджи смотрит в пространство перед собой, пока нарастающий комок горечи в горле едва позволяет ему дышать.

***

И когда следующие полчаса Юджи проводит под ледяной водой. То по лицу у него стекает только вода из душа, конечно.

***

А на следующий день все становится... Как обычно. Вот только нет. В этот раз не становится. Они все еще говорят друг с другом, как обычно, все еще взаимодействуют, как обычно, и все у них, как, черт возьми, обычно... Вот только ни черта не как обычно. Потому что Юджи кажется, что даже когда он на расстоянии вытянутой руки от Мегуми – между ними пропасти в тысячи миль. В голове снова и снова курсируют одни и те же мысли. Было ли Мегуми противно? Испытал ли он отвращение, омерзение? Или, может быть, омерзение – это единственное, что Мегуми испытывал все это время? Может быть, он продолжает все это делать только потому, что Юджи однажды предложил? Почти попросил? Только потому, что думает, будто Юджи нужна эта, черт возьми, тренировка – а Мегуми хороший друг и пытается помочь? Это глупо. Это начиналось, как что-то несерьезное – как идиотская шутка. Вот только Юджи никогда смешно не было, и сейчас ему смешно меньше всего – Мегуми, кажется, тоже. Отвращение к самому себе становится особенно горьким и особенно отчетливо начинает походить на отчаяние, когда Юджи задумывается. Не принудил ли он неосознанно Мегуми к происходящему? Не заставил ли случайно делать то. Чего Мегуми никогда не хотел?

***

И Юджи обещает себе, что это не повторится. Это не повторится. Это не...

***

Это повторяется.

***

Юджи не знает, как доживает до вечера. Юджи не знает, как не сходит с ума. Когда Мегуми целует его в привычной полутьме комнаты – облегчение накатывает такой мощи, что Юджи бы точно упал, если бы уже не сидел. Все обещания о «никогда не повторится» тут же оказываются забыты. Седлая колени Мегуми – Юджи целует его со всем отчаянием и голодом, на который способен. До помешательства нуждаясь в том, чтобы получить отдачу. Чтобы убедиться – Мегуми хочет этого. Мегуми хочет его. Юджи говорит себе – ему просто нужно знать, что он никогда не принуждал Мегуми к чему-либо; никогда не заставлял Мегуми делать то, чего он не хочет. Только знание. Ничего больше. Ничего больше. – Юджи. Юджи, остановись, – доносится до Юджи сквозь вой бурана в ушах – и он тут же послушно останавливается. Повинуется хриплому, сбитому голосу Мегуми. Даже если это последнее, чего сам Юджи хочет. На несколько мгновений они замирают; ткнувшись носом Мегуми куда-то в висок, Юджи крепко зажмуривается и дышит им, дышит, дышит, дышит. Трусом себя он давно перестал считать; думал, что трусость свою перерос – но сейчас ему до одури страшно в глаза Мегуми заглядывать. До одури страшно узнать, что он может там увидеть. Мегуми – хороший актер. Он всегда отлично умел скрывать эмоции, отлично умел прятать их вглубь себя – Юджи знает его годами и понимает это, как никто другой. Поэтому то, что весь день Мегуми выглядел привычно невозмутимым и равнодушным – не значит абсолютно ничего. Но сейчас… Сейчас Юджи особенно страшно увидеть презрение, отвращение, ненависть в глазах Мегуми. Страшно развалиться на куски, увидев. – Ты в порядке? – спрашивает Мегуми тихим, бесцветным голосом – но Юджи знает его слишком давно и потому может уловить оттенки беспокойства и заботы в его интонациях. Хочется рассмеяться. В порядке ли он? Юджи ни черта не в порядке с того дня, как по-дурацки пошутил о тренировке поцелуев. Но затем Юджи совсем чуть-чуть, неосознанно сдвигается – и замирает, вдруг ощутив это. Давление на бедро. У Мегуми стоит. Страх тут же оказывается забыт. Моментально оторвавшись от виска Мегуми, Юджи находит взглядом его глаза – и отчаянно вглядывается в них, падает в них. Ни отвращения, ни презрения – зрачки знакомо жрут радужку. Жадно. Голодно. Смазываясь лишь беспокойством – за него, Юджи. Изнанка согревается нарастающим теплом привязанности – и чем-то еще, чем-то, чего Юджи не может понять, в чем не может разобраться. В чем не готов сейчас разбираться. – Разреши мне, – хрипит Юджи, отдавая контроль желаниям и инстинктам, ему самому неясным; наклоняясь ниже и прижимаясь пахом к промежности Мегуми – тот резко выдыхает и тут же, без лишних объяснений понимает, о чем он. – Ты не должен… – начинает Мегуми, но Юджи прерывает его. Потому что на самом деле важен только один вопрос. – Ты хочешь? Мегуми молчит. Молчит. Молчит. Выдыхает короткое, хриплое: – Да. И этого достаточно. Это все, что Юджи нужно знать. Вдруг все идиотские, бессмысленные переживания этого дня смывает облегчением – и Юджи вновь хочется рассмеяться. Но в этот раз не горько и истерично – легко, радостно. Не давая себе времени на сомнения – которых, впрочем, не ощущает – Юджи забирается пальцами за резинку мягких, хлопковых штанов Мегуми; чужой член в руке ощущается непривычно – но отвращения Юджи в себе не находит. Только любопытство. И желание сделать хорошо. В этот раз складку между бровей Мегуми Юджи разглаживает, прижимаясь к ней губами – и выражение лица Мегуми тут же смягчается, и у Юджи от одного только этого выражения что-то внутри уже готово к чертям взорваться, и в голове мелькает мысль, что сейчас он мог бы кончить, к себе не прикасаясь. Просто на такого Мегуми глядя. Но затем он ощущает чужие пальцы на собственном члене – и сипло, нуждаясь выдыхает. И они дрочат друг другу – немного вразнобой и неуклюже, приноравливаясь к темпу и ритму, но так хорошо, что до одури, до легкого помешательства. И Юджи сходит с дистанции первым, – скорострел чертов, и удовольствие немного смазывается стыдом, но он продолжает двигать кистью, смаргивая звезды под веками, и то, как кончающий Мегуми глухо хрипло взрыкивает, окончательно сносит ему крышу. Юджи думает, что этот звук будет помнить до конца дней своих – и, может быть, чуточку дольше. А затем Мегуми подается вперед. И утыкается лбом ему в плечо. И дышит он часто-часто – так же часто, как сам Юджи, и его дрожь ощущается всем телом, и все остальное вдруг отходит на второй план, и удовольствие, и стыд, и неловкость, и Юджи просто хочется прижать Мегуми к себе, какого-то неожиданно уязвимого и очень-очень родного, и пустить на волю вот это, огромное и теплое, растущее внутри и не имеющее к стояку никакого отношения... Но Мегуми вдруг отстраняется от него. Мегуми вдруг осторожно ссаживает его, потерянного, со своих коленей. Мегуми вдруг садится на край кровати и пару секунд сидит там, низко опустив голову и зарывшись пальцами чистой руки в волосы, и Юджи чувствует, как тепло сменяется паникой, и ему хочется объясниться, извиниться, сделать что-нибудь, хоть что-нибудь. Отчаянно хочется попросить. Хочется умолять: Не уходи. Пожалуйста. Только не уходи. Не уходи. Не уходи… …Мегуми резко поднимается на ноги и уходит, уже привычно не глядя на Юджи, но в этот раз даже не сказав ему ни слова. Всю эйфорию, все удовольствие и секундное счастье смывает, будто и не было. Юджи чувствует себя так, будто взлетел к небу.

***

А теперь ему предстоит падать в преисподнюю.

***

Отвращение к самому себе льется куда-то за грань, когда Юджи понимает. Если бы этим вечером ничего не было. Если бы после того, что произошло вчера – Мегуми захотел бы прекратить… Юджи не знает, что тогда делал бы дальше. Не знает.

***

Впрочем, Юджи и сейчас не знает. Что ему. Делать. Дальше.

***

Они не должны были это начинать. Они должны это закончить. Проблема в том. Что Юджи заканчивать не хочет.

***

Проблема в том, что вдруг выясняется – теперь от Мегуми чертовски сложно оторваться. Чертовски сложно отказаться. Так сложно. Что невозможно. Потому что, кажется, что теперь между ними хоть какая-то близость есть только во время поцелуев и дрочек. Потому что, кажется, что Мегуми теперь смотрит на него только во время чертовых поцелуев и дрочек. Что-то сломалось. Что-то разрушилось. А Юджи отчаянно цепляется за осколки, продолжая взлетать к небесам, когда Мегуми целует его – и проваливаться в преисподнюю, когда Мегуми уходит. А Юджи оказывается слаб, и хотя он не понимает, откуда это берется, и что это, и почему это – но у него появляется какая-то постыдная зависимость от того, чтобы пересчитывать пушистые ресницы Мегуми, наклоняющегося к нему близко-близко, чтобы ловить ртом хриплые рыки-стоны, когда он кончает, чтобы собирать пальцами его возбужденную дрожь вдоль позвоночника, чтобы чтобы чтобы... А потом. Однажды. Когда Мегуми оказывается до предела вымотан трудным днем – он засыпает почти сразу, как только кончает. Но Юджи вместо того, чтобы разбудить – только вытирает их обоих первой попавшейся под руку тряпкой; кажется, это его собственная футболка. Неважно. А после этого, не в силах себя остановить – не пытаясь себя остановить, – он подползает Мегуми под руку, и устраивается близко-близко, и рассматривает умиротворенное лицо спящего Мегуми, и вот они, пушистые ресницы, в которых хочется потеряться, и пухлые обветренные губы, которые хочется целовать целовать целовать вечность, и острые скулы, которые оглаживать бы снова и снова пальцами, снова и снова исследовать. И какой же Мегуми красивый, нельзя быть таким красивым. С него бы фрески рисовать, ему бы поэмы посвящать – жаль только, что у Юджи руки из нецензурного места, а с рифмой их дружба крепче всего тогда, когда они держатся друг от друга подальше. И даже какую-нибудь серенаду спеть для Мегуми не вариант – вряд ли Мегуми оценит, если из его ушей польется кровь. И Юджи не знает, откуда у него все эти несвойственные ему мысли о фресках-поэмах-серенадах, просто Мегуми такой красивый, и такой умный, и такой совершенный, что Юджи… Юджи… Ох. Юджи вдруг понимает. Осознанием его огревает, как прикладом, и Юджи застывает, ошарашенно, со смесью ужаса и восторга на Мегуми глядя; и он не знает только, как не догадался раньше, как мог так долго игнорировать, так долго отрицать, олух тупой. Так вот, что это такое. Так вот, как это называется. И Юджи не знает, когда это случилось. Не представляет себе, как давно. И не хочет задумываться – по крайней мере, не сейчас. Потому что ему кажется – все началось задолго до их первого поцелуя, и как только можно было не заметить? Как? Но Юджи не готов сейчас к тому, чтобы до конца, целиком и полностью осознать, насколько же он слепой идиот. Хватает и того, что у него и так весь мир переворачивается – хотя, вообще-то, не должен бы. Потому что вот это – чувства к Мегуми – ощущается таким логичным и таким правильным, будто иначе и быть не могло. И это приводит Юджи в ужас. А потом вместо того, чтобы уйти, сбежать, скрыться, как сделал бы, оставайся в нем еще хоть капля здравомыслия – Юджи зарывается носом Мегуми в шею, зарывается весь в него и тихо-тихо выдыхает, игнорируя и стыд, и чувство вины. И то, как рассыпается изнутри.

***

Ощущая себя здесь, укутанным в Мегуми. Больше на своем месте, чем где-либо еще.

***

А на следующее утро Юджи просыпается в одиночестве.

***

Сначала Юджи кажется: поцелуи по дружбе – не такая уж плохая идея. Затем Юджи думает: дрочка по дружбе – звучит весьма удобно. Теперь Юджи понимает: он попал в серьезную передрягу. Потому что Мегуми, похоже, у него под кожей.

***

И после этого – после осознания – Юджи действительно ставит во всем происходящем точку. Никаких поцелуев. Никаких дрочек. Потому что он же не выдержит, черт возьми, он же обязательно где-нибудь облажается, он же обязательно в чем-нибудь проколется, и это будет нечестно по отношению к Мегуми. Они ведь начинали чисто по-дру-жес-ки, и использовать его вот так Юджи не имеет права. И он не знает, сможет ли вывезти такую близость с Мегуми теперь, когда понимает, что чувствует сам – и вместе с тем понимает, что Мегуми не чувствует, и, вероятно, никогда не почувствует того же в ответ. Но огромную, вселенскую часть его продолжает тянуть к Мегуми с невообразимой силой, которой противостоять почти невозможно. Которая теперь, после осознания, стала только мощнее, и Юджи начинает избегать его, и это все еще нечестно, он знает, и он видит боль во всегда непроницаемых глазах Мегуми каждый раз, когда они пересекаются взглядами, и ему снова и снова хочется просить прощения, и он совершенно, абсолютно не готов терять друга, и он снова и снова прокручивает в голове планы того, как затолкать свои дурацкие чувства подальше, он же сможет, ради их дружбы – обязательно сможет. Эта дружба – одна из самых важных вещей, которые когда-либо были в жизни Юджи, и он не может их дружбу потерять, тем более не может потерять ее из-за своих тупых чувств, которые никогда не были частью тупого несуществующего плана. И он пытается говорить с Мегуми, как раньше. Пытается делать вид, что все, как раньше. Но голос звучит слишком громко, реплики звучат слишком выжато, смех звучит слишком фальшиво… И Юджи так не хватает Мегуми. Не хватает всего – не хватает его губ, и его рук, и его тепла. Не хватает их разговоров, не хватает невозмутимого, сухого сарказма Мегуми, не хватает его сдержанных полуулыбок, которые всегда – всегда – горели для Юджи ярче солнца. И как только можно было не понять? Юджи ощущает себя так, будто еще один день без Мегуми – и он развалится на куски.

***

Но очередной день наступает. И Юджи от отчаяния хочется кричать.

***

Когда Нобара говорит, что еще один тоскливый взгляд Юджи на Мегуми – и ее стошнит, Юджи отчетливо слышит беспокойство в ее нарочито насмешливом голосе. И вдруг понимает, что больше не может. Что у него нет для нее правильного в своей лживости ответа. Что у него нет больше сил делать вид, будто он в порядке. Что один шаг. Одно слово. Один вдох. И он развалится на куски. – Что делать, если влюбился в лучшего друга – и не знаешь, как не разрушить все этим? Вся показная насмешливость тут же слетает с Нобары, ее единственный не скрытый повязкой глаз наливается понимаем и сочувствием, когда она выдыхает мягко: – Ох, милый. А затем притягивает Юджи к себе и бережно его обнимает. И, вообще-то, Юджи теперь почти на голову ее выше и раза в два крупнее – но сейчас он ощущает себя крохотным и маленьким в ее заботливых руках. Сейчас он ощущает себя так. Будто упадет, если эти руки не будут его держать.

***

А потом то, что и так казалось катастрофой. Рушится окончательно. Оборачиваясь личным апокалипсисом Юджи.

***

Когда Мегуми после очередной битвы оказывается в мед. отсеке, на грани жизни и смерти – Юджи чувствует себя так, будто весь его чертов мир разлетается рваными ошметками. Его и самого в этой битве изрядно потрепало – но он не ощущает ссадин и гематом, забывает, что у него ушиблено несколько ребер. Только продолжает снова, и снова, и снова наматывать круги возле палаты Мегуми, ожидая. Ожидая. Ожидая. И, конечно же – конечно же – он и раньше чертовски переживал, если с Мегуми что-то случилось, но теперь это выходит на какой-то совершенно новый уровень и Юджи в абсолютно оглушительном ужасе, и он вдруг не знает, как дышать будет, если Мегуми не выкарабкается. И все пытаются его урезонить, и Нобара на него даже орет, чтобы перестал вести себя, как придурок – и в конце концов они сходятся на том, что он хотя бы сядет на один из чертовых стульев и перестанет мельтешить. А потом его впускают в палату Мегуми, которого более-менее подлатали и да, жить будет. Будет, черт возьми. Но Юджи недостаточно слов. Юджи нужно самому увидеть. Убедиться… Мегуми – сплошь бинты, алые ссадины и синева гематом; сердце больно и тяжело сжимается в грудной клетке, и облегчение ни черта не приходит. И часть Юджи злится – так злится на Мегуми за то, что он вечно лезет в самое пекло, что совершенно о себе не думает, что постоянно выбирает самые самоубийственные варианты из возможных. Но другая – куда большая часть – просто хочет увидеть, как он откроет глаза. Просто хочет вновь оказаться под прицелом его проницательного и острого взгляда – даже если этим взглядом перережет глотку. Это не такая уж большая цена. И Юджи устраивается в кресле – почти валится бессильно в него – и отказывается уходить, пока Мегуми не очнется. Когда именно отрубается, Юджи отловить не успевает. И в себя приходит вдруг, когда его окликает тихий знакомый голос. Юджи моргает чуть ошалело, медленно просыпаясь и вспоминая, где находится – понимание прилетает хуком в солнышко. Его взгляд тут же судорожно оглядывает палату, наконец сталкиваясь с пришедшем в себя Мегуми. Пока облегчение кислородом разливается по венам – Юджи удается сделать вдох, кажется, впервые с того момента, как он увидел падающего Мегуми во время битвы. И только следом за этим приходит все остальное. Вся неловкость. Весь стыд. Все чувство вины. До этого Юджи был слишком сосредоточен на том, чтобы убедиться – Мегуми жив и Мегуми будет в порядке, – а теперь на него медленно наваливаются последние несколько недель, до этого перекрытые видом окровавленного и безжизненного тела Мегуми. И приходит отчетливое осознание. На самом деле Юджи нет здесь места – даже если нигде больше, кроме как рядом с Мегуми, у его больничной койки, он не хочет быть. Но разве его желания берутся в расчет? Может быть, помогли бы слова. Нужные. Правильные. Те, которые все исцелили бы, починили – вот только Юджи таких не знает. Понятия не имеет, как ему все исправить – даже если он на все, буквально на все ради этого пошел бы. Поэтому Юджи лишь неуклюже, неловко смеется, выталкивая себя из кресла; и это стоит ему куда больших сил, чем он готов признать – и дело здесь вовсе не в ссадинах или ушибленных ребрах; и он пытается напоследок насмотреться на Мегуми, впитать в себя его образ, впитать в себя это осознание – Мегуми жив, Мегуми будет в порядке, все хорошо. Хорошо. Хорошо. Все хорошо – вот только на самом деле довольно дерьмово, но Мегуми жив, и Юджи осознает, что все остальное он может вывести при таких исходных данных. Даже ненависть Мегуми. И пусть и одна только мысль об этой ненависти отзывается болью. И Юджи отворачивается. И ноги у него такие тяжелые – гранитные, бетонные, и каждый шаг стоит ему невероятных усилий, и вот он уже у двери, и вот он берется за дверную ручку… – Юджи, – догоняет его тихий, севший голос. И Юджи тут же послушно останавливается, не может не; пальцы до побелевших костяшек сжимаются на дверной ручке. А затем он хватку ослабляет, давая руке свободно упасть. И медленно оборачивается, натягивая на лицо фальшивую улыбку. Пару секунд Мегуми молчит. Молчит. Молчит. У Юджи сердце проваливается куда-то в магму. Но вот Мегуми наконец говорит привычным для него серьезным голосом, глядя куда-то в точку над головой Юджи: – Если... У меня есть шанс спасти нашу дружбу. Я сделаю для этого все, Юджи. Только скажи. Пожалуйста, – и слова из Мегуми вырываются отрывисто, рвано; и говорит он каким-то сдавленным, слишком хриплым голосом – хотя это может быть следствием того, что он чуть не умер, черт бы его побрал. Но к концу речи Мегуми едва не умоляет. Фальшивая улыбка стекает с лица Юджи. Пару секунд он хмурится, пытаясь понять – пока до него наконец не доходит медленно, что Мегуми знает. Конечно же, Мегуми все знает; Мегуми все понял о тупых чувствах Юджи, и ужас накрывает его локальным цунами так, что опять приходится за ручку двери ухватиться. Но это нечестно. Так не должно быть. Не Мегуми здесь должен прощения просить, не Мегуми должен искать способы сохранить их дружбу, не... – Прости, – слово вырывается из горла непроизвольно, потому что оно слишком долго стояло поперек него булыжником, слишком долго просилось на свободу. И Юджи морщится от того, насколько ржаво звучит собственный голос, как застарелая, покрытая плесенью труба, и он знает, что бессмысленными извинениями ничего не исправить, знает – но слова вдруг начинают появляться сами, вырываются из него потоком, которому больше не находится места внутри Юджи. Кажется, стоило оказаться на свободе одному «прости». И плотина, о которой Юджи даже не подозревал – сломалась. – Прости меня, я... Я пытаюсь. Я тоже хочу сохранить нашу дружбу, ты не представляешь как сильно. И однажды я смогу... Научусь это контролировать. Заталкивать в себя поглубже. Чтобы оно не мешало... Нам не мешало. Просто мне нужно время. Совсем немного... Или чуть больше, чем немного, – из горла бесконтрольно вырывается горький, лихорадочный смешок, и Юджи беспомощно вглядывается в глаза Мегуми, и бессознательно делает шаг за шагом обратно к его койке – и отчаянно надеется, что он поймет. Что он простит. И поток слов продолжает наружу рваться – но Юджи не пытается его остановить; не пытается что-то с этим сделать. – Хах, боже, я никогда с таким не сталкивался. Я не думал, что такое вообще бывает!.. Мне крышу сносит, Мегуми. И мне так жаль. И ты всегда, всегда был невероятно важен, понимаешь? Но сегодня, пока ты лежал здесь... Я не знал, как буду жить, если ты... Как мне вообще... И мне сейчас хочется то ли придушить тебя за то, что ты такой жертвенный придурок, то ли заобнимать до смерти за то, что все-таки живой жертвенный придурок. Но вместо этого я должен уйти, потому что ничего из того, что я чувствую, не ощущается как то, что должны чувствовать друзья, и... Черт. Я думал, что влюблялся раньше. Но это было ничем в сравнении с тем, что я чувствую к тебе. На какое-то время в палате воцаряется тишина. Вся речь Юджи выходит комканой, сбивчивой, болезненной – но до того искренней, что Юджи ощущает себя так, будто разрезал себе грудную клетку и показал Мегуми все, что внутри. И Юджи отводит взгляд от Мегуми, не находя в себе сил и дальше на него смотреть – не находя в себе сил на то, чтобы увидеть ответ в глазах Мегуми. Он не может. Просто не может. Вместо этого Юджи смотрит прямо перед собой и пытается заставить себя не рассыпаться в пепел здесь же, на этом самом месте. И он ждет. Ждет приговора. Ждет. Ждет. Но Мегуми продолжает молчать, и Юджи чувствует, как нарастает дрожь в пальцах, зародившаяся где-то в середине его речи. А потом Мегуми вновь зовет его: – Юджи, – и Юджи вновь оказывается не в состоянии его проигнорировать, ему отказать, его не послушаться. И он смотрит на Мегуми. Но вместо ожидаемых презрения-отвращения-ненависти замечает в глазах Мегуми что-то совершенно новое. Мегуми смотрит на него так, будто видит впервые в жизни – а затем его кадык дергается, когда он начинает говорить. – Юджи, – повторяет Мегуми тише, со смесью знакомой уверенности и незнакомой, убивающей Юджи сломленности. – Думаю, я люблю тебя с первого дня нашей встречи. Просто... Возможно, ты хотел бы знать. Юджи замирает. Информация запоздало поступает в мозг и ржавые шестеренки принимаются с трудом ее обрабатывать. Но вот Юджи делает шаг вперед. И еще один. И, когда он наконец сокращает расстояние между ними, вновь оказываясь у койки Мегуми – ноги все-таки перестают его держать. И Юджи опускается на корточки, утыкается лицом в колени и громкий истеричный смех против воли вырывается из его горла. Где-то над собой он слышит обеспокоенный голос Мегуми, и, зная, что с того станется подорваться сейчас с кровати и броситься ему на помощь – поднимает голову. Находит глазами ожидаемо обеспокоенные глаза Мегуми, и впрямь готового уже вскочить на ноги. Смех тут же гаснет. На его смену приходит... – Я люблю тебя, – вырывается откуда-то из глотки, из груди, и еще глубже, глубже, и Юджи чувствует, как щеки становятся мокрыми, и в этот раз все не свалишь на воду из душа, но Юджи плевать. Он повторяет увереннее, громче, и чувствует, как от этих слов, выпущенных на свободу, становится легче дышать. – Я люблю тебя. Лицо Мегуми тут же смягчается, его глаза начинают сиять самым восхитительным образом, как сияли иногда, когда они целовались – возможно, и в другое время тоже, просто Юджи ничего не замечал. Просто Юджи – слепой придурок. Но теперь он знает, что такое сияние значит. Знает. И это знание заново вдыхает в него жизнь. И вот Мегуми приподнимает руку, вытягивает ее вперед и зовет: – Иди сюда, идиот, – и Юджи идет. Не может не пойти. И он присаживается на край кровати, ловя ладонь Мегуми, утыкается в нее носом и несколько секунд просто дышит. А потом прижимается к ней щекой и поворачивает голову так, чтобы видеть Мегуми. Вся тоска и обреченность последних недель – все отчаяние и боль последних часов сменяются таким нарастающим клубком тепла и нежности, что Юджи почти сносит ребра. Это ощущается восхитительно. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга в уютной совершенной тишине, а потом Мегуми вдруг фыркает насмешливо. – Все-таки, дрочка по дружбе была самой дурацкой идеей из возможных, – и Юджи мягко согласно смеется в ответ, и затем улыбается широко и парирует. – С другой стороны, дрочка по любви звучит идеально. Мегуми качает головой с драматичной, обманчивой обреченностью. Ворчит: – Идиот, – но так ласково, что у Юджи внутри все разрушительным, самым восхитительным образом плавится. А потом Юджи подается вперед и прижимается к губам Мегуми в невинном и детском поцелуе для пятиклассников. И все становится идеально.