Vinctus tempore

In the land of gods and monsters I was an angel Living in the Garden of Evil. Screwed up, scared, doing anything that I needed Shining like a fiery beacon. Lana Del Rey - Gods and Monsters

Горячий сухой ветер бил в стёкла, и они звенели на всех этажах, в коридорах, классах, во всех комнатах, а громче всех звенела и тряслась маленькая форточка под потолком в Клетке. Македонский плакал и просил пощады, умолял и торговался, предлагал взамен ужасные вещи – разрешение делать с собой что угодно, кроме одного. Кроме принуждения к сотворению чудес. Пару недель назад Семаргла спрашивала его о том, чего он боится. - Волков, - неожиданно для себя отвечал он. - Не бойся. Они же маленькие. Как собаки, - сказала тогда Семаргла. Она была собакой. Поджарой дикой собакой с огромными крыльями в огне, Хранительницей жизней. А Волк был волком. Гигантским волком, в разы больше ее и почти таким же большим как Красный Дракон. Мучителем и хитрецом. Мастером Игры. Ни Семаргле, ни Македонскому было его не победить. Но Македонский вспомнил тот разговор, и он посеял в нем ростки надежды. Он вспомнил и, утерев слезы, стал ждать утра. Волк завалился спать, он ничего не опасался, самодовольный и гордый собой и своим успехом. Их выпустили утром, и Македонский кинулся бежать. Босыми ступнями шлепал по коридорам, собирая пятками пыль, которая тут же превращалась в черную копоть. Волк шел по этим следам. Он не хотел, чтобы его оружие покончило с собой или покалечилось. Он спустил Македонского сначала с подоконника, потом выловил из ванной. Смыл в слив раковины все таблетки и заставил сидеть в спальне, сидеть и решаться. Решаться поскорее на то, на что давно пора было решиться, а не ломать комедию с попытками суицида и кровавыми соплями. Это был самый длинный и мучительный день в жизни Македонского, и каждую секунду он мечтал только о том, чтобы умереть. На помощь он не надеялся. Понял, что не сможет ничего рассказать Семаргле, когда увидел взгляд Волка в ее сторону. Холодный, стылый, безжалостный. Способный убить. Семаргла, конечно, заметила, что что-то изменилось в четвертой, в Доме. Она всматривалась в лицо каждому встречному, встречая удивленные взгляды, она читала свежие надписи на стенах, но во внимание ей бросалось только «Noli bibe». Повторенная многократно, разными цветами и размерами. Струилась змейкой от пола до потолка в коридорах и пятидесятисантиметровыми буквами украшала ее дверь. Увидев такой «сюрприз» после уроков, воспитательница разозлилась. Она яростно хлопнула дверью, села на диван у себя в комнате-кабинете и уронила лицо в ладони. Чувство, что Дом говорит с ней одной, потому что она знала латынь, только она, ведь учила ее на спецпедагогике, казалось шизофреническим. Надписи так часто предупреждали ее о всяком или несли чушь, или даже вовсе не переводились, а сегодня будто сошли с ума. Казалось, вот-вот и они залезут в щель под дверью, а потом к ней на кожу и прямо в глаза, чтобы она уж точно усвоила сказанное и никуда от него не делась. Зажмурившись и в конец доведя себя до состояния близкого к слезам и истерике, Семаргла расстелила простынь, и как была в блузе и юбке, свернулась клубком на диване и уснула. Будильник, ломающийся старый будильник, у которого вечно садились батарейки, зазвенел ровно в час ночи. Его звон был таким оглушительным, что разбудил не только его хозяйку, но и чутко спящего в ворохе одеял Македонского. Он испуганно подскочил, сам не до конца осознавая, что спал и проснулся. Вымотанная жарой стая спала, даже Слепой был тут, неожиданно трогательно обнимал одной рукой подушку, другой придерживал рукой лодыжку Сфинкса. Кто его знает зачем. Волк тоже спал. Ему надоело караулить Македонского и его жизнь, сон сморил его, но не такой глубокий, как казалось. Едва Македонский скрылся за дверью в коридор, он открыл глаза, блеснувшие желтым в темноте. Семаргла с удовольствием приняла душ, переоделась в любимую зеленую пижаму. На ней танцевали смешные нарисованные человечки из листиков и желудей. Странный узор, но для Семарглы - милый и трогательный, так как когда-то в детстве она таких человечков делала с другом. Делала и запускала по воде на бумажных корабликах. Журналы лежали на столе ровной стопочкой, ручка там же. Оставалось только подхватить их, ноги поочередно всунуть в розовые тапочки и выйти из комнаты. Зайти сначала в одну спальню, потом в другую. Пересчитать детей, отметить их в журнале и снова вернуться ко сну. Почему-то сейчас такое привычное действие для Семарглы казалось таким сложным. Так не хотелось выходить из светлой комнаты в темень, включать фонарик и идти в неизвестность, когда можно было сейчас же прилечь и снова уснуть. Но в то же время что-то звало, что-то тянуло за руку к кому-то на помощь. Бросив прощальный взгляд на расстеленное, мятое и нагретое ее телом постельное белье, воспитательница вышла в коридор. На Перекрестке всякое происходило. Тут признавались в любви, когда-то давно, до Закона. Тут игрались в войнушки младшие, тут ночевали и беседовали по душам, тут ждали встреч или, наоборот, избегали их, тут жили, умирали истории и их эпилоги. Лишь мельком подумав обо всем этом, Волк пересек унылый на первый взгляд островок коридора с пыльной мебелью и растениями в кадках, освещенный луной. На границе с темнотой он нагнал Македонского и схватил его за локоть. Тот отчаянно дернулся, но из спасительного мрака его вытащили в круг серебряного света. - Что, заложить меня хотел? – плевался Волк словами в лицо Македонскому. - Настучать Семаргле? Этой курице-наседке? Серьезно, Македонский? Неужели я не заслужил лучшего? Лучше бы ты попробовал прикончить меня! Трусливая ты шваль! Веснушчатый отбивался, выворачивал худые руки из чужих, трепыхался и даже кусался, но его держали крепко. Волк сжимал руки вокруг чужого тела все сильнее, не обращая внимания на нарастающую боль в спине. Внезапно позвоночник его прожгло болью, он выгнулся, разжал хватку и повалился на пол шипя от боли. - Волк! – Македонский неосознанно потянулся к нему, пытаясь помочь, но что-то пошло не так. Волку вмиг стало только хуже, страх и боль Македонского пронзили его стрелой, почти видимой, с багряным наконечником, выходившим из тела с другой стороны. - Ах ты… Тварь! – Волк из последних сил вскинулся и навалился на Македонского сверху. Руки сжались на его горле и с силой сдавили. Волк сжимал и сжимал пальцы изо всех сил, не чувствуя ничего кроме своей боли и ненависти. Сначала Македонский дергался, хрипел, но вскоре затих. Тело его расслабилось и руки медленно опустились на грязный пол. На другой половине Дома зеленоволосая девушка, вторую ночь простаивающая у открытого окна, упала на колени и зарыдала. Ее колотила дрожь, разрывала изнутри страшная боль потери того, кого она никогда не узнает. Пахло паленым мясом. Волк отнял руки от чужой шеи и ошарашенно уставился на них: ладони и пальцы дымились, обожжённые до черного. Спина перестала болеть. Волк сидел верхом на Македонском, чья голова немного запрокинулась, а глаза закатились. От темнеющих следов на шее убитого валил пар. - Господи! О, Господи! – женский крик, почти визг разбил стекло тишины, которым так внезапно покрылся Перекресток. Семаргла стояла у кромки света перед Волком и трупом Македонского. Фонарик выскользнул из ее разжавшихся пальцев и с громким стуком упал на пол. По стенам заплясал кружок света, потом он остановился, освещая только белесое лицо убитого, всё в веснушках, казавшихся чёрными. Волк быстрой тенью скользнул к ней, выпуская когти. Огненные крылья даже не успели расправиться за спиной, когда Семаргла уже лежала с разодранной грудью. Волк бросился наутек. Семаргла лежала в траве и слушала как кровь покидала ее тело с каждым ударом сердца. Слух ее почему-то обострился, и она слышала буквально всё: шелест листьев, возню жучков совсем рядом с ее правой рукой, пульсацию горячей густой жидкости в венах и вне их. Услышала она и звук шагов. Над ней наклонился кто-то очень яркий, с тучей прозрачных крыльев, похожих на стекло в цветных витражах. Потом этот кто-то стал черно-белым, потом снова ярким, но с седой копной волос на голове и морщинистым, как косточка персика, лицом. Видимо, он не сразу определился, что с ней делать. Семаргла попробовала что-то сказать, но язык не слушался, и она только закашлялась кровью. Морщинистый снял со своей шеи кулон - костяной завиток - и положил ей на грудь. Потом достал из кармана прозрачную бутыль с красной жидкостью и приставил к ее губам. Семаргла сжала губы и попыталась отвернуться, выполняя предостережения надписей на стенах, но некто был настроен решительно и все же залил ей в рот немного жидкости. Она бы оказалась горячей и вкусной, если Семаргла все еще могла что-то чувствовать. Ее глаза закрылись и она погрузилась во тьму. Тьма не была абсолютной, где-то вдалеке серый прямоугольник осеннего неба с облаками и росчерками проводов манил ее и ждал.