Самая долгая зима (по серии артов японского художника Avogado6)

«Ты представляешь, насколько это неприятно и больно осознавать, что ты всего лишь игрушка в руках близких и дорогих тебе людей? Ты ими дорожишь и любишь, а они тебя нет»

(вопрос похитителя к жертве)

      Рядом с окном одиноко стоит старое фортепиано. Я давно не появлялся в этой комнате. Вообще когда увидел этот инструмент, то в душе волком завыла тоска, словно я вернулся назад на репетицию мелодии Моцарта.       Большое просторное окно частично имеет щели — это легко понять по качающимся занавескам. В целом, данная комната совершенно пуста. Компанию ей составляет лишь этот музыкальный инструмент и стоящий с ним рядом небольшой стульчик.       Жертва сделал несколько шагов вперед, но затем остановился и обратил взор ко мне, словно спрашивая, можно ли войти. Я кивнул в знак согласия — он пошел дальше, подходя к фортепиано и осторожно проводя рукой по пыльной глади.       — А давно ты на нем играл? — не поворачиваясь, спросил он.       — Вообще-то он не мой, — спокойно ответил я, скрестив руки на груди и облокачиваясь об арку проема.       И вот тогда он обернулся, вопросительно смотря на меня своими темными глазами.       — Смысле?       — Я убил владельца этого дома после того, как сбежал из своего. Собственно, тут я и поселился, — беспечно ответил я, пожимая плечами. — Не сразу наткнулся на эту комнату, но когда увидел, решил слить с окружающими обоями и забыть. Но, как видишь, не получилось.       — Забыть из-за теней прошлого?       — Есть такое.       — Но теперь ты свободен и никто не заставит тебя насильно на нем играть, — жертва склонил голову на бок. — А ты вообще любил уроки фортепиано и скрипки?       — В целом, любил, хотя и было досадно от того, что я трачу время на них, а не собственное хобби.       Жертва задумался и почесал затылок, тем же взором обдавая фортепиано. И вдруг в его глазах мелькнуло облегчение, и он посмотрел в глаза мои.       — А можешь сыграть?)       — Неее…не хочу… — нахмурился я и отрицательно покачал головой.       — Ну, разочек?       — Не хочу…       Жертва нахмурился тоже, в этот жест вкладывая всё свое недовольство. Я тяжело вздохнул, пару раз качнув головой и с мрачным взором осматривая старый фортепиано. Уроки музыки… Перед глазами появились давно забытые образы, словно я вернулся в прошлое. Мой фортепиано стоял также у окна в отдельно отведенной для музыки комнате. Я старался…каждый раз играл и надеялся, что в этот раз все пройдет на «отлично», и отец с матерью не будут на меня злиться. Я искренне надеялся на то, что в очередной раз не буду избитым за то, что неверно что-то сыграл.       Пим…пим…пилим… Я моргнул, возвращаясь в этот мир и смотря в сторону жертвы, успевшему открыть музыкальное изобретение и проводящему пальцами по клавишам. Хотя жертва не имеет опыта в игре на пианино, я отчетливо понимаю, какие именно клавиши он сейчас перебирает. Ля, за которой следует Соль. Далее идут Ре и после нее Ми… Ре… Си… Ми и начальная До.       Жертва улыбнулся, прикрывая глаза и с улыбкой смотря на запыленные клавиши. Рядом лежит некая старая тряпка. Стоило ему ее взять, как разом стала слетать с фортепиано груда пыли. Фууу… Надо б открыть здесь окно и проветрить.       В итоге я тоже прошел в забытую комнату и открыл окно, после подходя к жертве, параллельно уборке который продолжает нажимать клавиши и создавать новый странный звук. Хотя мне всегда нравилась мелодия пианино, но теперь, когда я закончил музыкальные уроки с отличием, такая неумелая «игра» мне кажется грубой, что порождает желание немедленно создать иной чистый звук.       Все же жертва опять выиграл. Иногда это раздражает. Я встал позади него и смахнул рукой пыль с рядом стоящего стула для фортепиано. Заметив то, что, вероятно, я сейчас готовлюсь к игре на музыкальном инструменте, он отошел в сторонку и остановился у самого края фортепиано. Я же не без брезгливости к пыли уселся на стул и придвинул его ближе к инструменту. Что ж…пора вспомнить навыки прошлого.       Перебрав в голове несколько классических вариантов, я решил остановиться на произведении Моцарта — Душа*. И вот по одинокой комнате разносится начальная мирная мелодия, сотканная из легких, погружающий в безмятежность звуков. Пальцы скользят по белоснежным и изредка черным клавишам, продолжая мирную мелодию — самую любимую для меня, прекрасно которую я запомнил с детства. Переборы между клавишами продолжаются — словно замирает время, мир будто вымер, а признаки жизни можно узреть лишь благодаря этой спокойной, но такой живой мелодии. И не хватает лишь виолончели.       Музыка играла около двух минут, после чего я завершил ее спокойными последними нотами и закрыл крышку фортепиано. Хотя в душе отчетливо мелькнула тень грусти и тоски, рядом со мной раздались аплодисменты, что заставило меня взглянуть в глаза рядом стоящего жертвы.       — Потрясающая мелодия!)) — в восторге ответил он. — Ты чудесно играешь! Почему ты забросил музыку? Ты мог бы выступать на концертах с такими-то навыками!       Вначале я улыбался, но улыбка резко и быстро сошла на «нет», уступая место мраку и грусти. Когда-то я действительно думал, что попаду на концерт… Меня лишали свободы так долго, что однажды эти оковы стали поводом для взрыва вулкана. А до этого я молчал и ждал, что что-то изменится, и я обрету свободу, в итоге которую обрел совершенно не тем способом, желал которого изначально.       — Я что-то не то сказал, да?       Я поднялся из-за фортепиано, не ответив на вопрос жертвы, и в мрачном погружении в прошлое подошел к окну, устремляя взор к белому плену.       — Ты когда-нибудь мечтал? — спросил я, не отрывая глаз от белоснежной улицы.       — Да…       — А было такое, что тебя лишали твоей мечты? Или же ставили условия? Или держали в плену, не позволяя заниматься тем, что ты на самом деле хочешь?       Жертва замолчал. В стекле запыленного окна я заметил, что он с грустью опустил глаза вниз. А вот передо мной вновь промелькнули горькие воспоминания о том, как за ошибки меня бил отец, как родители ругали меня, когда что-то не получалось, как начала сдавать ход психосоматика, причиняя боль болезнью уже моему физическому телу. Я помню, что боль, подобная змеиному яду, расплывалась по всему моему телу, словно сжигая душу и разрывая параллельно ее на части. Мало кто знал, что не редко я плакал в собственной комнате, закрываясь под одеялом в подушке от всего мира и стараясь не произносить ни единого звука.       — Никто и никогда не должен знать, что ты плачешь. Никому не стоит знать о твоих слабостях и боли… — произнес я, чувствуя, как от печали теней прошлого вновь вскрываются старые раны, и наворачиваются на глазах слёзы.       Нет…я не должен так выглядеть перед жертвой! Но жертва отвел взор в сторону, стоя ко мне боком. Я медленно прошел к нему, поднимая руки вверх и подходя к нему со спины. Стоило приблизиться, как я закрыл ладонями его глаза, и лишь спокойный негромкий мой голос раздается теперь над самым его ухом.       — Ты представляешь, насколько это неприятно и больно осознавать, что ты всего лишь игрушка в руках близких и дорогих тебе людей? Ты ими дорожишь и любишь, а они тебя нет. Вся любовь становится подобием маски, и когда приходит это осознание, приходит и второе — ты один. Ты всегда был и остаешься совершенно один. Мы одни рождаемся и одни умираем. Никому нет дела до твоих желаний — это ведь твои желания, а ни желания других людей. Никому нет дела до твоей боли и чувств — главное, что другие их не испытывают. Ты думаешь, если кто-то тебе сочувствует, то это искренне? Скорее всего, это просто слова. Искренне тебе могут сочувствовать лишь тогда, когда поставят себя на твое место. Если ты беден, представят и прочувствуют каждой клеткой тела и души эту самую бедность. Если же это невозможно, то все те, кого ты называешь друзьями и близкими, никогда на деле ими не являлись.       Я замолчал, чувствуя, как возвращается прежняя давно забытая адская тоска, вскрывающая старые раны и заставляющая их вновь кровоточить. Вспоминать обо всем этом…о боли, о несбывшихся надеждах и заточении — все это адская мука, что душа уже не в силах такое терпеть, и на глазах вновь, как когда-то давно, появляются слёзы. Не хочу, чтобы кто-то их видел… Как и не хочу, чтобы кто-то вновь оставил в моей душе похожие раны.