Самая долгая зима (по серии артов японского художника Avogado6)

      

«Дедушка же, у которого я сейчас нахожусь в гостях, мне не родной, но отношения с ним несколько лет назад сформировались теплые, основанные на доверии, что весьма важно не только для родственной связи, но даже для простой дружбы»

(размышления похитителя)

                    Я сижу, в большом удивлении смотря на деда. То есть…они все это время были здесь?! Уже как год?! А я узнаю об этом только сейчас???       — Я и понятия не имел, что они живут здесь…       В голове резко стало как-то пусто, и лишь туман напряжения мечется туда-сюда, не давая теперь мне покоя. Что, если они найдут меня? Или, того хуже, я вновь столкнусь с ними лицом к лицу?       — Живут и давно, — просипел деда, садясь на кровать и от чего-то опуская взгляд к полу.       В такие минуты я просто сижу и наблюдаю за ним. Помню, каким он был крепким и легко мог вспахивать весеннюю толком не пробужденную ото сна землю мотоблоком, а затем дни напролет ходить по окрестности домика в деревне, срезая газонокосилкой надоедливую траву. Кстати, газонокосилка была его излюбленной вещью после баяна. Минутку…баян!       — Помнишь, ты когда-то говорил, что был баянистом, — вспомнил я. — Ты часто играл на баяне?       — Да, — улыбнувшись, хрипло ответил дедушка.       Он, как и все люди XX века любит вспомнить молодость и что-то рассказать о своей жизни. Я помню его давнишний рассказ… Это было лет 7-8 назад. Я вернулся в деревню на часть летних каникул, дабы отдохнуть от родителей и города. Вообще деревню я искренне любил: на свете не было красивее и прекраснее места, по крайней мере, для меня. Каждая травинка, каждое деревце — все вокруг вызывало во мне радость и ощущение покоя. Только там я мог на время избежать требований родителей и немного отдохнуть.       Кстати, с отцом, не редко который бил меня в детстве, мать потом рассталась, довольно быстро благодаря внешней красоте и привлекательности, найдя нового мужчину. Собственно, этот самый мужчина, как я на днях убедился, живет с ней до сих пор. Дедушка же, у которого я сейчас нахожусь в гостях, мне не родной, но отношения с ним несколько лет назад сформировались теплые, основанные на доверии, что весьма важно не только для родственной связи, но даже для простой дружбы. С ним диалог велся и ведется всегда на равных, и нет проклятого ощущения, что кто-то главнее лишь потому, что старше.       Вернемся к деревне. Одним поздним вечером он, как обычно, курил у гаража, в котором проводил часть свободного времени и в котором ночевал. Там у него отстроена комната с печкой, диваном и телевизором. А еще стоял деревянный стол. Точно помню, что справа от входа, причем сразу, висело длинное зеркало. Так что дед был сам себе приятной компанией в своих собственный хоромах. К тому же через дверь стояла машина — там шла основная часть гаража с чердаком и инструментами. У входа всегда можно было заметить пенёк. Именно эту деревяшку он как-то забрал себе, дабы сидеть у гаража и спокойно курить. Так и в тот вечер он сидел, курил, и мы о чем-то разговаривали. В ходе диалога тогда дедушка рассказал мне весьма жуткую историю…       Дело было в далекие 1990-е годы*. Всю свою жизнь он проработал таксистом, а, как известно, 90е годы были самыми тяжелыми: по всему миру царила преступность, связанная с похищениями людей и частыми убийствами. В ту позднюю ночь дедушка получил заказ и должен был отвезти, точно не помню, вроде на вокзал, молодого парня. Прибыв в место назначения, парень с гитарой, скрытой в гитарном чехле, сел на заднее сиденье — машина тронулась. Ехали они совершенно спокойно, вероятно, каждый думая о чем-то своем. Если не ошибаюсь, поездка заняла не более 15-20 минут. Прибыв в место назначения, дедушка остановился. И в этот момент молодой парень вытащил из гитарного чехла автомат и начал стрелять по проезжающей мимо машине. Водитель черной машины, оказавшейся под обстрелом, сразу же умер, падая на руль; машина врезалась на большой скорости в столб — капот загорелся. Преступник покинул машину дедушки, забирая с собой автомат и решая скрыться. Точно помню со слов дедушки, тогда была зима, было темно и поздно, а значит, замести следы трудно — побег — единственный способ для преступника. И вот тогда в нескольких метрах от передней части машины бандит остановился, развернулся и навел прицел на дедушку. Как сейчас помню его слова: «Я тогда решил: ну, все, прощайте все…». Однако преступник замедлил и вскоре бросил автомат в снег и поторопился сбежать. Дедушка же, понимая, что как только сюда прибудет полиция начнет допрашивать очевидцев и, вероятно даже, сочтет его соучастником, поторопился развернуть машину и уехать от места преступления прочь. И вот сейчас, куча лет спустя, я идеально помню эту историю — так хорошо, будто видел всю ее глазами дедушки. Сам же дедуля много раз уверял меня, что будь он художником, легко смог бы нарисовать портрет преступника.       — На баяне я играл часто, — сиплым голосом ответил дедуля. — Помню, как играл на свадьбах — все собирались вокруг. Как-то раз меня пригласили обучать детей в школе, но я отказался. Вообще часто ходил на праздники с ним и какие-либо мероприятия.       Я попытался вспомнить, а играл ли когда-либо деда при мне? Если честно, в голове мелькнуло всего одно единственное и смутное воспоминание, как в далеком детстве он сидел здесь на кровати и играл на баяне. Я помню лишь быстрый перебор пальцами клавиш баяна, извлекающий из музыкального инструмента игривые и веселые звуки. Дедушка играл на тот момент так быстро, что юный я совершенно не понимал: как можно так быстро перебирать такой сложный инструмент?       Сейчас я не особо хорошо помню, как выглядит баян, но вроде он похож на большую гармошку.       — Я принес тебе плов, приготовленный моим другом, — произнес я, уныло смотря на него. — Пойди и поешь.       — У тебя есть друг?.. — спросил дедушка.       В его словах не было ни удивления, ни радости, ничего — одна сплошная усталость, вызванная изнуряющей болезнью.       — Да… — как-то мято ответил я. — Идем в кухню?       — Разогрей его пока что, а я потом приду.       Такое часто бывает — я иду в кухню, разогреваю еду, а он либо потихоньку добирается до кухни, либо вовсе остается в комнате. Так и теперь, разогрев еду, я оставил ее на маленьком квадратном столике, а сам решил вернуться к дверной арке, соединяющей холл и его комнату.       — Сделано, — коротко и ясно ответил я. — Пойдем. Тебе надо поесть.       Все же он поднялся с кровати, опираясь на свою палочку и достаточно медленно небольшими шажками ступая в мою сторону. Обычно он ходит в штанах и рубашке в сине-красную клетку, но в этот раз решил обойтись рубашкой нараспашку и трусами. В холле висит черно-белая фотография всей его семьи, включая родственников и детей. Такой крепкий темноволосый мужчина смотрит в камеру в конце левого ряда. А сейчас я наблюдаю медленные шажки худого, слабого и умирающего человека… Теперь его бледные, как снег, ноги стали похожи на две палки, похудели и руки, а всегда прямая спина теперь в результате сложного движения оказывается сгорбленной. Кстати он часто жалуется на слабость в ногах: все же эта проклятая болезнь сжирает кости.       Я отступаю назад и сам медленно двигаюсь в сторону кухни, параллельно не сводя с него взора — вдруг упадет или чего еще? Так вскоре он минует коридор и добирается до кухни, где садится на табуретку за стол и, по привычке кашляя, сплевывает мокроту в ведро. Я же располагаюсь на табуретке с другой части маленького стола. Намного спокойнее знать наверняка, что он поел.       Сидя рядом с ним, я прекрасно слышу его слегка шумное дыхание. В душе ничего кроме тоски в такие моменты не рождается. Я прекрасно помню, как несколько лет назад приходил сюда на именины бабушки и отчима; собирались лишь близкие люди, но всегда было ощущение чего-то хорошего и живого. А теперь стены этой квартиры сплошь усеяны ароматом болезни и приближающейся смерти, и от факта такого осознания становится невыносимо грустно.       Я смотрю словно сквозь данное помещение, вспоминая не только дни, когда сюда приходил, но и любимую деревню, рвался в которую чуть ли не каждое свободное время. Конечно, свободным оно было редко, но вот побывать на свободе недельку в году мне позволяли. Помню, что восстановление на природе способствовало накоплению энергии на месяц вперед, но с учетом моего «эксклюзивного» учебного графика, все наполнение довольно быстро сходило на «нет». Но любил деревню я безумно: потрясающие пейзажи, составленные из смешанных типов деревьев, разносортные цветы, постоянное пение птиц в течение дня и безграничная свобода. Кстати, иногда я гулял по местности: бабушка с дедушкой не держали меня, как родители, взаперти и в куче домашних заданий. Я свободно мог гулять где хочу и когда хочу. Мой самый любимый вид открывался с холма недалеко от шоссе. По левую сторону от дороги находилось кладбище, а по правую недолгая в пару-тройку минут прямая дорога через поляну, далее которая резко начинала спускаться вниз. Именно внизу и располагалась станица. Я любил приходить на эту самую поляну наверху холма и забираться на невысокий грунт: когда-то там планировали строить церковь, но все закончилось на частичном фундаменте. Так вот с этого фундамента ты смотришь вдаль и видишь горы, а внизу располагается множество деревенских домов. Ты будто лев или мустанг стоишь на высоте и осматриваешь собственные владения, наслаждаясь каждым метром, видом каждой травинки и легким приветствием дующего в лицо ветра.       Вскоре перекус дедушки подошел к концу.       — Вкусно хоть было? — поинтересовался я.       — Да, вкусно, спасибо, — отозвался он. — Достань рюмку из ящика.       Это маленькое прозрачное сооружение всегда стоит в одном из ящиков, где хранятся столовые приборы. Открыв ящик и достав из него рюмку, я протянул ее дедушке, а сам сел вновь на свою табуретку. Он попытался открыть стоящую на столе водку, но тщетно: сил не хватает даже на такое простое действие. В итоге, бутылку взял я, прилагая максимум усилий и избавляя её от крышки.       — О, какой ты сильный) — обрадовался деда. — Спасибо)       Я налил ему рюмку и вернул водочную крышку на законное место. Дедушка же опустошил прозрачную вещь за раз, прося меня сполоснуть и вернуть рюмку обратно, что, собственно, я и сделал.       Взяв палочку, он попытался встать и затем медленно пошагал обратно в комнату. Я же решил идти позади, следя за тем, чтобы добрался он до места назначения без происшествий. Если честно, то даже не верится: буквально не так давно он ездил на своей небольшой машине и привозил из магазинов чипсы, сухарики и сладкие подушечки, большим кульком я которые забирал себе, а теперь он еле волочит худющие ноги, пытаясь дойти до кровати. Его маленькая машина всегда стоит под домом — ее даже из окна видно. Только вот с грустью я понимаю, что он уже никогда на ней не сможет прокатиться.       К счастью, до комнаты мы все-таки добрались. Вначале он лишь сел на кровать, а затем кое-как лег на спину, иногда корчась и охая. После водки он обычно быстро засыпает — спирт приглушает адскую в теле боль. Я же решаю вернуться в кухню и вымыть посуду, а также немного подмести. Понимаю, что он уже не в том состоянии, чтобы что-то мыть или делать. Интересно, чем он вообще питается кроме вечно лежащих в морозилке сосисок и питья водки?       Вернувшись в его комнату, я решил попрощаться и затем двинуться домой.       — Уже уходишь?       — Да, — ответил я. — Дома остались дела, так что нужно с ними разобраться.       После ответов на подобные вопросы я двигаюсь в коридор и начинаю обуваться — дедушка выходит следом, наблюдая за моим уходом.       — Ничего не забыл? — по привычке спрашивает он.       — Нет, — отвечаю я, внимательно проверяя карманы. — Все на месте. Вернусь, как выпадет возможность. Выздоравливай.       Дед передал попутно привет моему новому другу, приготовившего вчера плов. Уверен, жертва будет рад слышать что-то подобное. Хотя я до сих пор ему не рассказывал толком про дедушку.       Помахав дедуле рукой, я начал спускаться по лестнице, вскоре покидая пятиэтажный дом и направляясь в сторону собственного убежища.