Самая долгая зима (по серии артов японского художника Avogado6)

      

«Ты мог хотя бы раз в неделю приезжать к нему. Но ты не делал ничего. Раз в месяц завозил дешевые сардельки и сразу же уезжал. Это убого. Но теперь у тебя не будет возможности отработать и исправить все те ошибки, которые ты совершил. Никогда. Совсем»

(ментальное презрение Никуро к отчиму)

      

      

      Такой родной аромат… Я вновь жадно его вдохнул, отмечая про себя, насколько удержанный тканью запах яркий, будто дед только что снял эту самую рубашку. Мне не хочется класть ее на место, но приходится возвращать. С грустью я продолжаю еще несколько секунд смотреть на некогда ему принадлежавшую вещь, после чего топаю в кухню. Привычка подметать пол никуда не делась. Нет, я не часто здесь его подметал, но в последнее время частично и добровольно: все же после еды под столом часто валялись крошки. Мне даже довелось поставить в мусорное ведро новый кулек, теперь который, скорее всего, не пригодится.       Пусто… Вообще везде пусто. И снаружи, и внутри… Создается ощущение, что адская тоска сжирает меня изнутри, но я совершенно ничего не могу с этим поделать и просто сажусь на свое привычное место на стул у стены и смотрю на рядом стоящий стул. Он всегда сидел на этом стуле и этом самом месте… Теперь данное место пусто –– ему нет более надобности отсиживаться здесь и ждать завершения этого воплощения.       Перед тем, как уйти, я открыл балкон и поставил на проветривание окно в зале. Вдруг его душа захочет сюда вернуться? Пусть в астральном плане и нет границ и стен, но все же я от чего-то верю, что открытый балкон и окно как-то помогут ему вернуться в мир и покой собственной квартиры в последний раз.       Вновь прохожу в его комнату и сажусь, пустым взглядом смотря на ровно такую же пустую кровать.       –– Как же мне тебя не хватает…       И снова острыми когтями дикого зверя проводят по сердцу, и начинает кровоточить душа. Никогда в жизни я не испытывал такой мучительной и адской боли… Это даже хуже, чем сломать ногу или шею.       Просидел так, в убитом состоянии, я еще около получаса, после чего решил всё же покинуть квартиру дедули и вернуться к себе домой.       От Колина все еще нет вестей. Вероятно, его родители сильно наказали за проделку в образе драки в школе. Хотя лично я рад тому факту, что он впервые по-настоящему смог за себя постоять. К тому же мне кажется, что испытание ухода дедули я должен пройти в одиночку… Иначе все было бы по-другому.       Дома меня никто не встретил, даже Черри. Вероятно, она смогла где-то пригреться в пасмурный день холодной зимы. И снова я чувствую весь яд и тоску одиночества, но понимаю, что в данном случае поможет лишь время. Полностью отсутствует желание что-то есть… Интересно, могу ли я помочь как-то дедушке скорее и легко уйти в новую жизнь? Я уверен, что он еще здесь… В своем доме его присутствия я не ощущаю, но там, в квартире его, это более, чем ощутимо. Там я не чувствую себя одиноким. Или это попросту мозг все еще пытается переключиться на факт того, что дедушкина квартира всегда теперь будет пустой?..       Немного погодя я кое-что вспомнил! Точно! Однажды я общался с парнем, занимающимся духовным развитием. Именно он тогда впервые навел меня на мысль того, что есть Карма, есть Высшие законы, он давал советы, как следует идти в этой жизни: умей благодарить любого за опыт, даже самый горький, умей прощать и идти вперед. Но тогда меня зацепила именно Карма... Я считал, что справедливо стирать с лица планеты нечисть вроде слабых и жалких людишек, неспособных даже на такую мелочь, как постоять за себя. Кажется, я тогда неверно истолковал эти понятия…       Более не медля, я бросился в «сетчатый глаз», решая как можно скорее включить компьютер и написать тому парню. Это мудрый и продвинутый человек, старше меня, имеющий довольно богатую историю и хорошо разбирающийся в жизни. Уверен, он сможет дать мне совет: как облегчить дедушке переход в другой мир!       К счастью, данный человек смог мне ответить в этот же вечер. Простая и действенная поминальная схема, как помочь умершему легко пройти (да и вообще пройти) в другой мир:       – чтение акафиста за единоумершего;       – ежедневно 49 дней готовим кутью и предлагаем ее умершему;       – по возможности заказать 40 обеден об упокоении и ставить свечу в церкви на легкий переход (имя);       – на 9 и 40 день сделать как можно больше поминальных сладостей и раздать. Чем больше людей помянут пищей умершего, тем больше энергии он получит для перехода.       Но есть и особенности в помощи умершему: предлагать кутью и читать молитвы лучше на улице, вне жилого помещения. Вместе с кутьей лучше предлагать в стаканчике святую воду, взятую из церкви, и ставить рядом свечу. Выходит, что вначале предлагаем отведать рис с медом, выпить святой воды и зажигаем свечу на плавный и легкий переход умершего, и так 40, а лучше 49 дней. Если умерший был болен и уходил из жизни в муках, то ритуал можно выполнять и дольше. Кстати, пользоваться посудой для умерших запрещается! Потому лучше брать бумажную одноразовую и предлагать помощь где–нибудь в парковой и лесной зоне, там, где меньше людей и больше природы. Главное, вне жилого помещения: нельзя приглашать мертвые холодные энергии в дом, где течет жизнь.       При всем своем скептицизме к подобным вещам и атеизме, в целом, я решил рискнуть и опробовать эту схему ради того, чтобы помочь дедуле. Но вот вопрос: будь я индусом или мусульманином, что тогда? А тогда просто молитвы за умершего читались бы соответственно в тех религиях, а принцип помощи оставался тот же. У индусов есть понятие Шраддха, но ее может выполнять лишь брамин (священник у индусов). Любопытно, могу ли я подать заявку об умершем на Шраддху (есть источник, где реальные люди в Индии ее проводят от реальных браминов) и прийти в церковь, поставить свечу, если я был преступником в прошлом?.. Никому этого озвучить не решусь, но испытаю сам реальность данной информации.       Не могу сказать, что я испытал экстаз от печати молитв, но я пойду на эту странную штуку, если она поможет дедуле. И начну прямо завтра. Времени остается все меньше… Я должен помочь ему скорее перейти в другой мир…              

***

             Время шло. Так прошли целых 9 дней после смерти дедули. Каждый день я читал молитвы, носил ему кутью и зажигал свечу с рядом стоящим стаканом со святой водой. И все это выполнял у него в квартире: именно она стала его излюбленным местом в конце жизни. Я скучал и жаждал увидеть его скорее вновь, во сне, каждый раз надеясь, что он придет ко мне и даст понять: у него все хорошо. Но он не приходил… Я все еще не видел его… Ни разу. Лишь в его квартире витает в воздухе его дух, яркое ощущение, что он еще здесь, пусть я его и не вижу.       Сегодня день похорон – я обязательно приду. Насколько мне известно, там будут все родственники со стороны дедовой жены, сын с дочерью и внучкой, моя мать с единокровным братом и…не знаю кто еще. Сейчас минуло за 10 утра, и я решил перед поминками снова прийти в его квартиру для проведения ритуала прощания и плавного перехода в новую жизнь. Насколько мне известно, дополнительный ключ есть у той самой соседки, которая его навещала при жизни: ключ отдал отец. Любопытно, как часто она теперь сюда ходит? Не скажу, что часто ходила и при его жизни. Видал я ее несколько раз, но не часто. Сам же дед то ли правду глаголил, то ли врал, что навещала она его не часто, на что соседка Мария возмущалась и отрицала. Если честно, я не знаю, где правда: я ж не жил с дедом, а лишь навещал. Но от чего-то я всегда в отношении него верил лишь ему самому.       Черт! Как только я вставил ключ в замок, тот словно заело. Верчу в одну сторону: ноль. В другую: ноль. Снова! Опять! Это уже было…       – Это я. Я вернулся…       Пока замок не поддается. Мария говорила, что он иногда заедает в связи с «возрастом». Пока дед жил, дверь всегда была открыта: ее в последний год не затворяли.       – Прошу, открой… Это я…твой друг…       Не знаю, как эта магия работает, но стоит помучать замок еще пару раз, как удается открыть замок и пройти в квартиру. В прихожей я снова остановился, недовольно смотря на фотографию его внучки. Тц. В этой квартире всегда были ее фото, но только не мои, словно подтверждение тому факту, что я чужой лишь потому, что не являюсь для этой семьи кровным родственником. Признаю, осадок остался. Хотя всем «совхозом» тут заправляла жена дедушки. В последние наши дни дедушка не редко просил прощения не понять за что. И я прощал…тоже не понять за что. Я до сих пор помню, что он спас мою жизнь и не мог держать зла после такого. Лишь дед знал, где я живу, и иногда привозил мне вкусняшки вроде чипсов, кукурузных палочек, картофеля, а в последнее время, пока он стоял на ногах, нашим излюбленным лакомством стали печеньки-грибочки. Вот уж что действительно вошло во вкус для нас обоих. И все это было…пока дед окончательно не ослаб и перестал ездить на машине.       Я оскалился, смотря на фотографию его внучки. В детстве мы не плохо дружили, а потом резко перестали контактировать. Мне кажется, ей однажды открыли правду: я не кровный ей родственник. Она была модницей, а я нет. Она была современна, а я старомоден. Она любила гулянки, а я их ненавидел. Так и прогуляла эта стерва всю свою жизнь. Где ж ты была, когда твой родной дедушка умирал? Ответ: сношалась с мужиками и парнями в Испании, а еще и в России. Изменила мужу после выхода замуж (и года не прошло), забеременела и по приказу мужа вылетела из дома, а затем и из Испании. Вот тебе и кровный родственник. Ее отец умер от той же болезни, что и дед, а она ни разу к нему так и не пришла, ни разу не позвонила. Видать, слишком занята была удовлетворением животных инстинктов. Я с радостью б плюнул в эту паршивую фотографию, но я понимаю и осознаю, что нахожусь на чужой территории, теперь уж точно на чужой, и не имею права здесь что-то ломать. Хотя бы из уважения к дедуле.       После ритуала кормления умершего я прошел вновь в его комнату и просто рухнул на диван для гостей. Пустой взгляд вновь обращен к его кровати. Пусто… Хотя создается ощущение, что дедушка еще здесь. Я сажусь на диван и опускаю взгляд, сплетая пальцы в замок и мрачно смотря в пол.       – Мне тебя не хватает… – прошептал я, надеясь, что душа дедушки это услышит, и он где-то здесь, пусть и не в состоянии мне ответить. Я даже положил на стол ручку и белый лист: вдруг он сможет мне что-то написать. – Ты был единственным, кто принял меня таким, какой я есть… Незадолго до отъезда в больницу я стоял у зеркала и смотрел на себя, а потом вернулся в эту комнату к тебе, говоря, что я потолстел и, вероятно, толстый. А ты сказал, что чушь это и ерунда.       Я посмотрел на часы: скоро похороны и надо торопиться. Все же до церкви двадцать минут ходьбы. Негоже будет опоздать. Вздохнув, я в последний раз посмотрел на пустующую кровать в холодной комнате и решил покинуть квартиру. Свеча уже успела догореть, а предложенная пища пусть останется до завтра ему. Я искренне надеюсь, что все это тебе поможет…       Покинув квартиру дедушки, я двинулся прямиком в церковь. Идти около двадцати минут: успею. По дороге я продолжаю слушать музыку и смотреть в землю. Мне нет надобности следить за происходящим вокруг и опасаться очередного прибытия полиции: в маскировке меня никто не узнает. А вся моя голова всецело забита мыслями о дедуле. По правде признаться, я надеялся, что я буду тем, кто проводит его в последний путь: так ему самому было бы легче, а оказались, что этими людьми стали убийцы. У меня нет других слов после того, что вытворили рабочие хосписа.       Рядом с церковью я заметил знакомую машину отца. Если честно, я не обратил внимания на то, много ли вообще стоит здесь машин: все мое внимание и взор прикованы к входу в храм. Стоит зайти на территорию, как я снимаю маскировку и вновь становлюсь собой. Нет больше страха, что меня кто-то не примет, полностью уничтожились сомнения и волнение, растаяли, подобно утреннему туману, отчаяние и смятение. Мне теперь глубоко наплевать на то, кто как поступит и кто и как меня здесь примет. Кто бы там ни был, это теперь не имеет значения.       Вот он, вход, и я, в среднем темпе который движется прямо к нему. Я знаю: помимо «родственников» дедушки там я в последний раз встречу его тело, после литургии которое отправится в другой город на кремацию. Вход. Я пересек порог и застыл, осматривая небольшое помещение внутри. Люди… Здесь их так много… Я знаю, что у жены деда родственников хоть отбавляй, и лишь некий двоюродный брат был последним, кто остался у самого деда. Я не знаю, здесь ли этот человек или нет.       С ледяным взглядом я прохожу внутрь храма и движусь к небольшой толпе, стоящей рядом с гробом. Мне нет дела до всех, кто здесь находится. Я их не знаю – они меня тоже. Я о них слышал, и обо мне им рассказывали тоже. Думаю, дело даже не в том, что я преступник. А в том, что я просто им никто. Отец, его мать…они никогда не представляли меня в качестве части своей семьи. Никогда отчим не говорил родственникам, что я его сын - тоже делала и мать отчима. Меня просто называли по имени. С дедом мы подружились несколько лет назад, но он никогда не имел права слова в этой семье: там всем водила его жена. Хотя отец тоже хорош: за всю прожитую мной пока что жизнь он ни разу никому не представил меня из своих родственников, как сына. Полагаю, сейчас они узнают меня лишь по проклятым объявлениям розыска, что до сих пор мозолят глаза на каждой автобусной остановке.       Я с болью в глазах смотрю на тело, лежащее внутри в пору вырезанной деревянной коробке. Именно в этот момент застыло сердце, а я попросту изо всех сил стараюсь держать себя в руках, дабы не расплакаться. Нет! Ты не посмеешь лить слезы здесь, рядом с этими убогими людьми! Возьми себя в руки! Никто не должен увидеть твоих слабостей! Держись уверенно, как граф! Как король.       Однако автоматически взгляд мой поднимается немного выше гроба. И кого же я вижу… А вот и сестрица отца с его племянницей. Из Испании вернулась? На похороны или все же действительно выпроводили? Ну, разумеется, второе. Внешне я и вида не подал, насколько мне противно дышать одним воздухом с этими людьми, но в душе откровенно презираю именно эту двойню. Сестра отца – вообще идеальный кадр «ноль эмоций» или, выражаясь современным языком, «пофиг, пляшем». Совершенно ни тени сожаления, ни грусти, а за раскаяние я вообще молчу. Дочь ее же попыталась сделать грустный вид и вроде даже пустила слезу, но, разумеется, я же знаю, что все это делается лишь для вида. Стала бы она искренне плакать, будь этот человек ей хотя бы капельку дорог. Просто не решается выглядеть стервой в глазах своих многочисленных родственников – вот и весь полет фантазии. Напротив них, по другую сторону гроба, стоит отец. Его взгляд пустой. Ну, а ты, сынуля, чего вдруг загрустил? Бухал, да гулял, пока умирал отец, а теперь горюешь? Да неужели? Я зол на этого человека. Да, я понимаю, что это глупо, но все же я зол на него. С дедом у него были поганые отношения, и это еще мягко сказано, и все же это не было поводом бросать умирающего старика и оставлять при смерти одного. Ты мог ходить к нему каждый день после работы, как и я. Ты мог хотя бы раз в неделю приезжать к нему. Но ты не делал ничего. Раз в месяц завозил дешевые сардельки и сразу же уезжал. Это убого. Но теперь у тебя не будет возможности отработать и исправить все те ошибки, что ты совершил. Никогда. Совсем. Ты никогда уже это не исправишь и не отработаешь. Во всяком случае, в этой жизни.       Практически друг за другом следуют все пришедшие сюда люди к гробу, целуя упокоенного в лоб и отходя. Точно! Я помню, как в школе мы ходили на поминки к учителю английского языка, и там тоже был такой ритуал. Все ученики и учителя целовали в лоб умершего – такой своеобразный ритуал последнего прощания и того, что человек был тебе дорог. Но когда я должен произвести этот жест? После кого? Я стою и наблюдаю: пусто. Человека три на моих глазах попрощались с умершим. Теперь к нему никто не подходит. А когда моя очередь? Так и простоял я с пару минут, прежде чем решил идти к отцу: он точно скажет, когда моя очередь. Он не проронил лишнего слова. Лишь дал понять, что я могу сейчас прощаться и ничего не ждать.       Снова мой взор обращен к умершему. Он выглядит таким…уменьшенным…и омолодившимся что ли?.. Сейчас покойный дедушка напоминает отчасти восковую фигуру: настолько непривычен и странен этот вид. Я вспомнил, что также выглядела и восьмидесятилетняя покойная учительница. Быть может, это знак того, что нет более тягот земных, и он свободен? Как же мне хочется в это верить. Однако хочу отметить, что лицо дедушки совершенно спокойно, словно он умер в хорошем сне. Сейчас он смотрится еще более беззащитным и маленьким. Я снова ловлю себя на мысли, что не стоит размышлять о нем здесь и сейчас: я успею вновь обрыдать все, что связано с его образом, но только не здесь и не сейчас.       Следующим я выбрал шаг за собой. Подойдя к гробу, я снова встретил в последний раз его, мирного и спокойного, будто вся боль, терзавшая его до конца действительно ушла бесследно. Абсолютна вся: и земная, и неземная. А я снова едва сдерживаю подступающие слезы и боль. Не будь здесь всех этих чужих и неизвестных мне людей, наверняка, ревел навзрыд. Но не здесь и не сейчас. Не перед ними.       Лицо наклоняется, осторожно производя последний поцелуй в лоб в знак прощания с самым дорогим мне человеком, не считая Колина. Мельком я услышал, как что-то удивленно сказала племянница отца. Ну, да, чего ей, стерве и потаскухе, не удивляться. Я провел с дедом последние дни его жизни, заставлял есть и носил ту еду, которую он просил, а ты, зараза никчемная, что для него сделала? Но с тобой я ментально разберусь позже. С удовольствием бы впечатал торт тебе в лицо.       Из уважения к умершему дедушке, я снова остаюсь в стороне и стараюсь вообще ни о чем не думать. Окружающих меня будто и не существует. Собственно, уверен, что это взаимно. Как для кого-то может существовать никто?       Я мечтаю встретить дедушку где-нибудь на астральном плане или во сне. Где-то, куда он сможет теперь прийти, а я его увидеть и с ним попрощаться. Но надо лишь выждать сорок дней. Я надеюсь, что за это время он накопит всю необходимую для перехода энергию и свободно и мирно двинется в другую жизнь. Я просто хочу знать наверняка, что с ним теперь все хорошо, и он на пути к этой самой новой жизни.       Вскоре прибыл священник, окропивший пространство вокруг покойного и его самого. Ритуал упокоения длился совсем мало и быстро завершился, после чего гости начали покидать храм. Сейчас все двинутся в ресторан: там будут проходить поминки. Выйдя из храма, я ощутил прилив огня злобы и обиды. Снова… Опять… Я видел в храме, как родственники общались с сожалением с племянницей отца. То есть этот мужик ничего им не рассказал? Он не сказал правду? Не рассказал отец всем им о том, как эта мадам сношалась со всей Испанией и Россией, в то время, как ее родной дедушка умирал от онкологии? Что она предпочла стать подобием животного и выбрала удовлетворение животных инстинктов в обмен на время, которое могла провести с умирающим родственником. Хотя животные сношаются в целях размножения, а такие вот, как эта сеньора, даже не заслуживают сравнения с Божьими созданиями в роли животных. Это просто отродье и все. Нет у меня нормальных слов к таким людям.       Если честно, мне обидно. Я знаю, что мое поведение сейчас глупо. Но мне обидно, что вся эта не слабая толпа людей верит в то, какой хорошей была внучка покойного, а я вновь стою в стороне, словно призрак или тень, и никто из них даже понятия не имеет, что последние дни своей жизни ни эта потаскуха провела с ним, а я. В душе словно застряла кость, она же словно застряла и в горле. Создалось ощущение, что меня жестоко подставили. Больно…больно и обидно… Отец этим самым поступком дал мне понять, что я ему все еще никто и никакое место в его жизни не занимаю. Он скрыл правду, горькую, болезненную, но правду от всех этих людей, дабы не порочить имя своей сестрицы и племянницы. И это сделал человек, буквально который принимал участие в моем воспитании и знал меня с самого детства… Он выбрал «кровь» в обмен на того, кого растил и кому иногда помогал. Я ощутил укол предательства, равное бросанию ножа в спину. Теперь ярче всего я понимаю дедулю. Так вот что он чувствовал все те последние дни, когда был жив. Омерзительное чувство, будто тебя бросили, променяли на очередную собственную иллюзию.       – Нет… – вырвался разочарованный шепот из моих уст.       Я заметил черную машину отца, внутри которой находится мать. Не составило труда подойти к машине и рассказать ей все, что я сейчас увидел. Конечно, она удивилась, услышав мой отказ идти в ресторан. Я ясно дал понять, что помяну дедушку сам. Более здесь меня ничего не держит. Катафалк уже тянет в своем нутре гроб, на днях от которого не останется и следа. Я верю, что огонь очищает полностью, в том числе и после смерти. Пусть все беды и несчастья дедушки уйдут вместе с огнем…       Я убежал. Даже не замаскировался. Настолько сильное и болезненное произвело на меня впечатление то, что я лицезрел и почувствовал в церкви, все целиком и разом, что теперь всю эту боль можно выпустить наружу. Я бегу без оглядки, а на глазах наворачиваются слезы боли, горечи и печали. Там, в церкви, я ощущал себя призраком, которого никто не видит и до которого абсолютно никому нет дела. Я просто чужак в их глазах, просто прибывший туда на поминки. И все. Все они не знают правды… Этот человек предал и подставил меня! Козел! Идет пятый десяток, а ума не набрался! Какими все же гадкими, эгоистичными и подлыми бывают люди. А глупости их и вовсе не счесть.       Мой путь лежит в место, легко которое предсказать: квартира дедушки. Да, я, сломя голову, мчусь сейчас именно туда. Прошу, приди! Я хочу снова побыть с тобой! Я не хочу больше возвращаться к этим людям!       Уже нет смысла что-то в себе держать, да и по правде признаться, не получается. Навернувшиеся на глазах слезы скатываются вниз и стеклом разбиваются о землю. А я бегу, все еще испытывая неимоверную и адскую боль. Больно! Мне и без того было плохо, а тут эта ерунда под ноги подвернулась с отцом и его двумя стервами! Ну, и глупе-ец! Слов нет!       Не обращаю внимания на прохожих, на звенящий в кармане телефон, на то, где бегу. Сильнее разъедает боль от вида старого знакомого дома. Я буквально пулей влетаю в подъезд, бегу на третий этаж и с первого раза отворяю его квартиру. Все… Теперь все… Можно не терпеть… Соленые реки разом пролились на кожу и пол, стоило пересечь порог дедушкиной квартиры. Мне начало казаться, что к горлу подступает истерика. Войдя в его комнату, я снимаю ботинки и попросту падаю на его кровать, утыкаясь лицом в его подушку. Да, говорят, нельзя спать или лежать на кровати умершего: можно перетянуть его проблемы на себя. Но сейчас я плюю на все и просто рыдаю в эту самую подушку, оставила которая еще слабый запах ушедшего дедушки.       – Ты видел, что там произошло?! – навзрыд спросил я, почему-то думая, что дедушка может быть сейчас здесь. – Да твой сын идиот! Причем законченный! Он умолчал обо всем! Все эти родственники считают, что она хорошая и действительно тобой дорожила! Понимаешь?! Это обман! Он ничего и никому не сказал про меня! Нет, мне не нужны подвиги и восхваления, но я ненавижу ложь! Почему все верят в иллюзию, а я словно остаюсь призраком? Я просто стоял там – на меня даже не смотрели. Я был там лишним, понимаешь?! Мне обидно! Почему ко мне так отнеслись? Почему твой сын-идиот спрятал от всех правду?! Мне не хватает тебя… Я ужасно по тебе скучаю…       Лицо снова утонуло в старой подушке, наволочку которой сжимают пальцы. Я почувствовал, что больше говорить не могу: к горлу подкатила истерика, и я ощутил, как воздуха стало не хватать. Нет… Это и в детстве много раз было… Я жадно сделал вдох – тяжело. Надо попытаться успокоиться. Но не могу! Все это сильнее меня! Вдохни, Никуро! Глубоко вдыхай и делай медленный выдох… По началу вроде получается, но быстро я замечаю, что истерика возвращается вновь. Нет! Не решают завершать дождь из слез глаза, а я все также словно выливаю всю свою боль и обиду в старую подушку. Пустая комната наполняется звуками боли и отчаяния, эхом которые отлетают от стен и таят где-то в коридоре. Но я уже ничего не замечаю. Совершенно ничего. Я увидел даже больше, чем хотел… И снова ядовитые острые когти начинают разбирать душу на запчасти. И вновь навзрыд, и снова подступает истерика, с которой я, увы, ничего поделать не могу. Так и продолжает мокнуть холодная подушка, каждый день теряющая запах, что так ярко напоминал мне о дедуле.