но человек ли я...

Осаму Дазай. Он никогда ничего не говорил о себе или своём прошлом. Если быть честным, то его никогда и не спрашивали — может быть, давным-давно, когда он едва познакомился с Огаем в его подпольной больнице, в которой Осаму появился всего лишь один раз, а после начал сопровождать врача — врача ли? — практически во всех его делах, далеко не всегда бывавших обычными операциями каких-нибудь бандитов, которым снова засадили пару пуль в грудь. Он видел ужасное, но ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он впервые — но впервые ли? — увидел расчленённый труп, который просто раскладывают по баночкам и контейнерам, потому что его органы отлично сохранились после смерти и их можно будет весьма недёшево продать. И он отнёсся к этому как к чему-то самому собой разумеющеемуся. Спокойствие на его лице было таким тяжелым. Хуже, чем у покойника, если уж на то пошло — такой равнодушный, холодный. Огай часто старался вывести его хоть на какие-то эмоции, но в ответ получал лишь усталые саркастичные взгляды. Дазай быстро запоминал, как можно делать, а как нельзя. Быстро, потому что проверял всё исключительно на своей шкуре. Каждый день, каждый час он видел отвратительные вещи, и каждая из них выходила из-под чужих рук, таких приятных для подростка. Осаму часто они щупали, позволяли себе слишком много, разматывая бинты и тиская его как обычного котёнка, если не хуже. Эти же руки вскрывали трупы и приканчивали тех, кто посмел ослушаться приказов старшего. Длинные пальцы, свободные от перчаток и от прочей ерунды. Даже колец на них не было, и это, наверное, было даже странно. Казалось бы, человеку уже давно за тридцать лет, разве не очевидно, что в таком возрасте обычно влюбляются и женятся? Но у него нет никого кроме своей работы и милашки Элис. Прекрасная девочка — опустим тот момент, что он зовёт её своей женой, а она в ответ его маньяком-педофилом, — пускай и является способностью мужчины. Она до рвоты капризная и противная, а Осаму, оставаясь с ней наедине, нередко касается её кончиками пальцев, а она растворяется, и он может расслабиться, выдохнуть и развалиться в кресле. Осаму был длинноногим и худым — сейчас он был в таком возрасте, когда растёшь по месяцам и новую одежду нужно покупать почти постоянно, и лишь за счёт этого, кажется, от него не несло за версту. Нередко не нём можно было заметить чуть коротковатые ему штаны, не закрывающие лодыжек, или, например, маленькую рубашку, у которой расстегнута верхняя пуговица, чтобы не давить на горло. Осаму казался рассеянным, но всё это было лишь видимостью, и знало об этом не так уж и много человек. В целом, в Мафии у него не было много знакомств в его пятнадцать. Мори, Озаки, Верлен. Кажется, всё? Ему не нужны были связи и слухи, чтобы его боялись. Он был ужасным, доводящим до жути и трясущихся коленок даже тех, кто никогда в жизни и не боялся. Порой даже Огай сторонился его, зная, на что он способен. Этот мальчик был создан для мафии. Всё в нём так и кричало о том, что он предназначен этой работе ещё на небесах. Список его преступлений в его пятнадцать лет уже поражал. Убийства, вымогательства, ужасные пытки, на которые порой боялась смотреть даже Озаки — и милая детская улыбка на лице каждый раз, как он выходил. Он умел притворяться, умел находить слабости и умел нажимать на них с такой силой, чтобы довести человека до предсмертного состояния и мучать им, не давая умереть. Дазай выглядел странно. Всё в нём было таким нереальным и по-глупому ненастоящим, как будто он и не был человеком вовсе. Нет, не так — будто он был человеком, но совсем не до конца. Был ли человеком? Сам себя он называл неполноценным. Он часто сидел у Огая в кабинете и мешал какие-нибудь лекарства с алкоголем или другими лекарствами и наркотическими веществами. Разве был босс против? Разумеется, нет. Скорее он был удивлен тем, что Осаму всё ещё не соизволил умереть согласно их общему плану. О, Дазай должен был умереть без малейшего рукоприкладства лишь по своему желанию, а желание это, стоит сказать, у него было действительно велико. Он тянулся к смерти, он дарил её людям, но никак не мог заполучить её сам. Как бы сильно он ни хотел и ни мечтал, никогда ничего не получалось — таблетки не работали, поезда не ездили, живот сводило от голода и звонили надоедливые начальники, заставляя приходить на работу. У него никак не получалось умереть, а смысла жизни он не видел, в то время как он был, кажется, абсолютно у всех. Осаму был неполноценным в этом мире тех, кто знал, чего хочет в жизни. От Осаму неприятно пахло. Грязными, сальными волосами, которые неприятно блестели на солнце, засохшей кровью и словно всей пылью этого мира. Он был грязным, его лицо вечно было в чём-то испачкано. Бинты были старыми, пожелтевшими под влиянием времени и обстоятельств — тяжело таскаться вместе с Дазаем везде, куда ему вздумается, и никак не повредиться. Он часто оказывался измазанным в крови, но никогда не отмывался от неё. Какая разница, если он и без того погряз в этой грязи? От ног до макушки, он весь в крови других людей. Когда он попадал под дождь, из его чёрного пальто тут же начинала течь странная коричневая вода и не требовалось много времени, чтобы понять, что всё это — засохшая кровь, которой он пропитался насквозь. Осаму любил и ненавидел дожди. Ему негде было сушиться, а в его контейнере по ночам в дождь всегда так неприятно стучало, заставляя комкаться в собственном одеяле и закрываться с головой. Сам Осаму относился к себе хуже, чем другие относились к вещам. В его своеобразном домике, который он арендовал за какие-то гроши у местной компании, не было почти ничего. Стул с помойки — грязный и старый, чиненный им самим же несколько раз. Стол, оттуда же и в таком же ужасном состоянии — на нём обычно хранились бумаги, которые нужно было срочно прочитать. Разумеется, хранились они там не по одной неделе и не по двум, и срочно их никто никогда не читал, но порой ему угрожали такой болью, что приходилось и поработать, как бы он это ни ненавидел. Кровать, состоявшая из старого, но хорошего матраса, подушки в грязной наволочке и простыни. Необычайно хорошо для него, но ничего из этого он не покупал, просто стащил у кого-то убитого из дома и забрал себе. Кажется, на матрасе даже было кровавое пятно, которое осталось после убийства, но разве это его волновало? Ни капли. В общем-то, больше ничего в его жилище не было. Он часто ночевал там, где придётся, если не засыпал по пути в свой контейнер где-то в переулке, пьяный и уставший. А наутро всегда противно болела голова, куда сильнее, чем обычно. Осаму пил. Пил безбожно и не по-детски. Благо, деньги были и на дешёвое пойло, которым легко можно отравиться, и на дорогой, качественный алкоголь, который он порой покупал для заседаний вместе с боссом. Мори редко пил то, что принёс с собой Дазай, но раз в год и палка стреляет, так что где-то на уровне детских глаз в стеклянном шкафу всегда можно было найти два хрустальных бокала, которые можно было достать тогда, когда приспичит. А приспичивало зачастую прямо посреди дня — и подросток сидел в кресле босса, закинув ногу на ногу, с бокалом в одной руке и воображал себя шикарным и вальяжным. Ему было скучно. Если в кабинете оставалась Элис, то она всегда смеялась подражанию глупого Ринтаро и говорила, что у Осаму отлично получается. Знал бы кто, что эта девочка на года старше, чем самый юный исполнитель — не поверил бы. Так что когда Чуя — его новый знакомый и коллега — с тяжёлым вздохом проговорил, что не уверен в том, человек он или всё же нет, отпинывая один из камней, которыми был покрыт пляж, в сторону, Дазай сначала долго молчал, отпивая что-то из бутылки. На его лице расцветала улыбка, но до того странная и пугающая, что когда юноша увидел её, он остановился с неясным поражением на лице. А когда Осаму громко засмеялся, он оказался в полном непонимании, чуть хмуря брови. Дазай хохотал, отставив на землю бутылку и согнувшись в три погибели. Но человек ли он?...