Просто шутка

Небольшая кухня освещалась тусклым светом лампы, сидящий за маленьким столом Глеб крутил в пальцах незажжённую сигарету и смотрел мимо брата в окно, за которым мерцал московскими огнями зимний вечер. Вадим заметно нервничал: младший, неожиданно напросившийся в гости «поговорить», вел себя как минимум странно. Он то ерзал на месте и отводил взгляд, то загадочно улыбался, глядя в глаза. Но «разговор», ради которого пришлось уговорить Юлю на несколько часов навестить какую-нибудь подругу, никак не начинался. Вид Глеба напоминал старшему их детство, когда младший умудрялся натворить что-то, за что отдувался потом Вадим – он также смущался и как-будто боялся признаться в поступке. Только что такого могло случиться 40 лет спустя? В отличие от брата Вадим курил уже вторую или третью сигарету и задумчиво оглядывал младшего. Странно, что он не был пьян, по крайней мере, это могло бы быть единственным объяснением неестественного поведения. Значит, он собирается сказать то, что серьезно обдумал. Но боится. Чего? На этот вопрос Вадим, естественно, не мог найти ответа. – Говори уже. Или вали отсюда. Не трепли мне нервы, – хрипло и раздраженно проговорил старший. Если бы он меньше нервничал и анализировал, он бы видел, что кроме заметных эмоций, в глазах Глеба играли задорные огоньки, как у ребенка, начинающего новую интересную игру. - Хорошо, - младший перевел взгляд на брата, - Вадь… я… - даже если он и подбирал слова, готовясь к разговору, они все равно перемешались и забылись, столкнувшись с необходимостью их произносить. – Я люблю тебя. Не как брата. – Вышло пошло, как в каких-то глупых романах. Стоило бы продолжить в духе «можешь говорить и думать все что угодно…», но не получалось. Да и эффект, которого добивался сам Глеб, был достигнут. Глаза Вадима удивленно расширились, в слова брата верилось с трудом, но он так и не видел или не хотел видеть излишней веселости Глеба и того, как он прятал улыбку, произнося «признание». Слишком сладкими и долгожданными были эти слова. Настолько нереальными, что на несколько мгновений обычная кухня для Вадима приобрела черты сна и фантазии, его так старательно скрываемой фантазии. Это еще не было ни радостью, ни удивлением для него. Только ощущением исполняющегося желания, оживающего сна. Сам же Вадим без долгих раздумий решил пользоваться моментом, каким бы эфемерным он ни был. Поэтому он перегнулся через стол, провел пальцами по небритой щеке младшего и коротко коснулся губами его губ и тут же сел обратно. Боясь спугнуть то ли неожиданное видение, коим казалась ситуация, то ли самого брата, который выглядел растерянным. Глеб все эти короткие мгновения следил за поведением брата, с детским нетерпением ожидая реакции всегда разумного и сдержанного старшего. Когда же тот, вопреки его предположениям, не разразился тирадой о правильности поведения, он, конечно, удивился. Но еще сильнее его непонимание стало после того, как вместо хотя бы слов сочувствия, раз уж не вышло нравоучений, он получил смазанный поцелуй. Глеб рефлекторно отшатнулся от брата, не в силах разорвать неожиданно установившийся зрительный контакт. Теперь была его очередь осознавать случившееся. Все шло совсем, абсолютно, не так, как он планировал, кто мог подумать что… «Нет, он же не может… всерьез...». В мыслях крутилась ненормальная надежда, что Вадим ему не верит и просто пытается подыграть, но это было еще менее реально, чем возможность «ответных» чувств. - Я тоже люблю тебя, Глеб, – cовсем тихо и хрипло отозвался Вадим, отводя, наконец, взгляд и обрывая, становящийся мучительным для обоих контакт Глеб вздрогнул. Неестественность и извращенность этих слов только сейчас теряла черты чего-то далекого и насмешливо-веселого, становилась слишком близко и дышала своим огнем в лицо, которое вспыхивало жаром. Младший вскочил и, бормоча что-то похожее на извинения, неуверенно пошел к прихожей, избегая вставшего вслед за ним брата. Глеб быстро оделся, путаясь в замках и застежках. - Вадь… прости… - также бессвязно бормотал он, глядя на свои ботинки, - я уйду сейчас… я не могу… потом… обещаю… Старший лишь коротко кивнул, наблюдая за Глебом, исчезающим за входной дверью. Он не мог видеть перемены в настроении брата, поэтому думал, что тот сбежал, совсем смутившись и растерявшись. Но он верил, что Глеб действительно разберется в себе, и все встанет на свои места так, как он не мечтал раньше. Наконец, приходило понимание произошедшего. Все становилось правильным и логичным. Вадим, улыбаясь собственным неопределенным эмоциям, побрел обратно на кухню. Глеб же тем временем буквально слетал по лестнице, как будто стремясь убежать от этой квартиры и от воспоминаний. Его привычный мир буквально разлетался на части, а в голове не осталось каких бы то ни было мыслей. Наконец, он открыл подъездную дверь и обессиленно рухнул на ближайшую скамейку, запоздало вспоминая про необходимость надеть капюшон. Постепенно мысли приходили в относительный порядок. «Он действительно… любит?» Глеб не без содрогания вспомнил счастливое лицо, которое он видел прежде, чем закрыть дверь. «Даже если он знал или догадывался, такое нельзя сыграть... Черт, что я сделал?» Самойлов-младший, наконец, вспомнил про оставленный включенным диктофон. Вытащив его из кармана, он долго вглядывался в экран, как будто ожидая, что тот сможет вернуть его к началу записи. Но исправить было ничего нельзя. «Я же хотел… просто…»