почему мы не можем уснуть вместе?

но часы стрелками дыхание рубят, 

крича - самое время для сна

ты влюбился, мой дорогой, 

в самого грустного мертвеца

С самого утра беспощадно и неистово, словно в агонии, мечется погода: льёт дождь, как из объёмного ведра, хлещет по лицу неугомонный ветер, сверкает ослепительно-белая молния, а где-то вдали раздаётся пугающая до чёртиков гроза. Сонхун, сидя на заднем сидении и наблюдая из окна за (словно предсмертными) метаниями природы, уже жалеет, что согласился встретиться с отцом и провести все выходные с ним (можно ведь было остаться дома). Паку это категорически не нравится, но убивать своё настроение только из-за внезапно испортившейся погоды не хочется, потому лишь тяжело вздыхает и мирится с нагрянувшими осложнениями.  Водитель тихо сообщает о прибытии, на что парень недовольно кивает, желая подольше остаться в тёплом, нагретом до комфортной температуры салоне. Но делать нечего: быстро хватает зонт и раскрывает, ещё не успев толком оказаться на улице. Дверь закрывает с характерным звуком и аккуратно ступает на затопленный лужами асфальт; молится всем богам добраться до дверей больницы невредимым, сухим и с остатками нервов.  Сонхун дёргается на месте, привыкая к резкой смене температур, поправляет немного сползший шарф, чтобы защитить шею (надоело часто болеть), и в конце концов убирает одну руку в карман пальто, пока другой придерживает зонт, который так и норовит улететь в дикий танец с ветром. Обречённо вздыхает и торопливым шагом направляется к зданию, стараясь при этом не угодить в лужу своей чистой обувью.  На ходу мельком осматривает прилегающую к больнице территорию, которая славится своим простором: хорошие, ухоженные садики для прогулок на свежем воздухе, много клумб, где весной-летом цветут потрясающие растения, и всё это дополняется небольшими беседками для отдыха. Пока Хун вертит головой направо-налево, глаза его цепляются за чёрную копну волос, выглядывающую из ещё не засохших многолетних цветов. Замечает: парень одет совершенно не по погоде, никакого намёка на наличие зонта тоже нет (и это в такой-то ливень).  Казалось бы, не его дело, но что-то заставляет Пака остановиться.  Какая-то неведомая магнитная сила тянет его к незнакомцу с крашеными в чёрный, как смола, волосами, а он не смеет ей противиться.  Да и кто он такой, чтобы суметь пройти мимо?  Подходит тихо, почти бесшумно; так, что парень не пугается, не дёргается, не подаёт практически никаких признаков жизни, словно застывает, как мраморная (а может, и греческая) статуя с выставки.  Сонхуну не на шутку страшно.  Он встаёт рядом, при этом стараясь не касаться незнакомца, чуть двигает зонт в сторону, дабы укрыть его от обрушившегося природного ненастья; жест доброй воли оказывается проигнорированным. Парень как будто находится не здесь, не в этом мире, не с людьми; кажется, что душа его далеко – покинула пределы своего тела, улетая покорять неизведанное, неоткрытое, нетронутое. Пак лишь цокает, но попытки достучаться всё же предпринимает.  — Слушай, не то чтобы это моё дело, но сомневаюсь, что тебе стоит в такую погоду находиться здесь, да ещё и без зонта.  Абсолютная тишина. Громкая, неприятная; ею впору разрезать стекло, бетон или что попрочнее.  — Приём, планета вызывает мальчика в кустах.  На него переводят взгляд карих; Сонхун теряется от внезапности, стараясь сохранить невозмутимое лицо, неотрывно смотрит в ответ в надежде, что неизвестный юноша стушуется.  Жизнь снова даёт пинка под зад, не желая исполнять прихоти Пак Сонхуна.  — Прости, кажется, я немного засиделся.  Он тихо кашляет себе в ладошку, при этом продолжая задумчиво глядеть вдаль, а затем предпринимает попытки встать на ноги; приходится, конечно, приложить невероятные усилия, но результат того стоит. Чуть пошатываясь, парень переминается с ноги на ногу, чтобы размять затёкшие конечности, пытается согреть ледяные руки и совершенно не обращает внимания на стоящего рядом Сона.  — Засиделся настолько, что промок до ниточки? Ты же заболеешь, не думал об этом?  У Пака больше нет сил наблюдать за бесполезными попытками незнакомца согреть холодные конечности; такой (почти) беспомощный парень ассоциируется со слепым котёнком.  Какой же бред.  А у него, мальчика из кустов, в голове лишь безбожно стерильная пустота.  Пока они продолжают неподвижно стоять под зонтом, вдалеке слышится громкий крик постовой медсестры; та поправляет тёплую куртку, прикрывает голову руками, как будто верит, что ей это несомненно поможет, и бежит в их сторону.  — Шим Джейк, почему Вы здесь, а не в своей палате? Боже, заболеете же такими темпами, пожалуйста, пойдёмте, я провожу.  Значит, Шим Джейк. И он – пациент.  Медсестра аккуратно, как тряпичную куколку, приобнимает Шима за плечи и ведёт за собой в отопленное помещение: сначала в приёмный покой, а оттуда на верхний этаж (Сонхун не запоминает отделение). Пак отряхивает мокрый зонт, поправляет взъерошенную чёлку и, протяжно выдохнув, как бы сбрасывая накопившееся напряжение, направляется к кабинету заведующего отделением. 

#

В больнице, как обычно, пахнет болезнью. Тем самым запахом, который Сонхун не против был бы стереть, смыть, сжечь со своей кожи, потому что пропитываться насквозь мертвецом не входит в его планы. Белоснежные чистые стены без единого пятнышка и соскальзывающей старой краски, сияющие блеском полы, заполненные под завязку медицинские блоки, приёмный покой – всего этого Пак всю жизнь старается не замечать. Как и больных людей, жаждущих помощи. Хун с самого раннего детства чересчур сердобольный; отец из раза в раз говорил ему стать жёстче, черствее, холоднее, как зимняя стужа в Антарктиде, потому что людям не нужен добрый, всех жалеющий, мальчик. Они таких едят, не прожёвывая, и выплёвывают голые кости. Но куда же ему тогда девать светлые чувства, копящиеся годами? За тяжёлыми мыслями проходит его недолгая дорога до кабинета отца. Сон еле слышно стучит в дверь и дожидается разрешения войти. В комнате витает аромат свежезавареного кофе вперемешку с запахом уличного дождя, проникающим через открытое наполовину окно. Мистер Пак, занятый подписыванием бумаг, изредка поправляет сползающие на переносицу очки; мельком глядит на вошедшего сына и жестом указывает на стоящее рядом кресло. Сонхун послушно опускается. Незаметно оглядывает интерьер, чтобы не показаться донельзя любопытным; подмечает несильно изменившиеся детали: добавлено чуть больше оттенков зелёного, в углу поставлен фикус, а на нижней полке расположилась малая часть наград, полученных за процветание больницы и вклад в развитие медицины. Его отец поистине удивительный человек. Хун отца любит. Он его уважает ровно в той степени, в которой тот заслуживает. Родители развелись, когда ему только исполнилось одиннадцать; без криков, ругани, ссор и скандалов – просто разошлись тихо и мирно, осознавая, что былых ярко-тёплых чувств в сердце нисколько не осталось. Мать влюбилась в иностранного напарника по бизнесу, загорелась по новой, совсем как в молодости, а отец целиком был влюблён в свою работу. Сона перед выбором не ставили; лишь ласково водили по пушистым волосам и сошлись на том, что он одинаково будет проводить время с обоими родителями. Пак им благодарен; до порхающих внутри светлячков. — Мне стоило приехать позже? Кажется, у тебя работы навалом, — он откидывается затылком на мягкую обивку кожаного кресла. Мистер Пак не отрывается от просматривания бумаг, необходимых на подпись документов, вдумчиво читая каждую строчку; изредка отпивает уже не горячий кофе. Переводит взгляд на сына и тяжело вздыхает: ему тоже хочется поскорее всё бросить и провести единственные умиротворённые выходные с семьёй. — Я постараюсь поскорее закончить. Как твоя учёба? Сонхун сцепляет руки в замок, ищет на потолке неровности, потёртости, косяки, лишь бы суметь убить время. Вытягивает длинные ноги на всю длину, устраиваясь поудобнее. — Не понимаю, если честно, — потолок для него взаправду манящий, — с английским у меня туго, хотя под боком есть Джей, но это совершенно не помогает. — Только ли с английским? — Эй, за кого ты меня принимаешь? Глава семейства весело усмехается; он знает, с каким трудом его сыну даются иностранные языки, но гордится тем, что тот не пытается скрыть это за маской сидящей внутри гордыни. Никто не идеален. И никогда не будет. Это то, чему он его учит с самого детства: у всех имеются трудности, не важно какие; одно дело – уметь достойно признавать их и работать над искоренением этих неудобств, совершенно другое – позорно, как крыса, бегущая с тонущего корабля, сваливать свою непосильность на других людей. — Очевидно, за самого одарённого из всех одарённых. — Ты, как обычно, мне льстишь, па. Сонхун слегка улыбается уголками губ; слышит, как дождь продолжает лить со скоростью бега оголодавшего волка. Переключает внимание на внезапно зазвонивший телефон, находящийся в кармане чёрных брюк. На дисплее – контакт Джея, его лучшего друга; он спешно поднимается на ноги, дабы не отвлекать отца от работы, и выходит в шумный коридор, где медсёстры, ординаторы, врачи снуют туда-сюда. У них полнейший аншлаг. Краем уха во всей этой бурной какофонии слышит о крупной аварии на одной из трасс. В этом определённо виновата природа. Принимает вызов, слышит по ту сторону динамика приглушённые голоса на заднем фоне и громкий голос друга. Тот что-то яростно доказывает незнакомому, не стесняясь в выражениях. Сонхун точно уверен, что и жестикулирует он так же агрессивно, как и ведёт диалог. — Джей, если ты позвонил мне за тем, чтобы я послушал, как искусно ты посылаешь всех нахуй, то не стоило, право. Наконец Чонсон переключает своё внимание на него, а не на постороннего. Что-то шипит, похожий в этот момент на змея Василиска, проткнутого насквозь своим же зубом; по звукам понимает: он вышел из комнаты, оглушительно хлопнув дверью, и поудобнее развалился на диване. — Ты как? Мы не общались два дня, а по ощущениям целую вечность. — Серьёзно? Я думал: что-то случилось, а тебе интересно, как у меня дела. Совсем скучно стало на старости лет, Джей-я? — Смешной ты, конечно, я сейчас позвоню в цирк и скажу, что у них клоун сбежал. — Дерзай, дорогой, я только об этом и мечтаю. Хун присаживается на металлический стул недалеко у кабинета отца, оглядывается по сторонам, наблюдая за суматохой, затем меняет расположение телефона. Джей дышит размеренно, иногда посмеиваясь с шуток в своей голове. В такие моменты Сон думает: почему он вообще с ним дружит? — Так всё же, как ты? Он не из тех, кто так легко сдаётся. — Не считая позорной погоды, в целом, неплохо, — Пак делает драматичную паузу ради театрального эффекта, — я у отца в больнице и мечтаю отсюда уехать. Хочется прокричать: тут слишком. Но Чонсону это не нужно; он и так понимает это по протяжённому молчанию после. — Встретил кого-нибудь симпатичного? Сонхун непроизвольно вздыхает: в этом весь Джей. Дурной, взбалмошный и совершенно не следящий за своей речью. — Да, призрака моей давно почившей бабули, представляешь? — Да ну тебя! — Ладно, если честно, был тут один глупыш, сидел на улице в одной рубашке и без зонта в такой-то ливень. — Жаль пацана, тебя встретил. — Мистер Пак Чонсон, скажете ещё что-нибудь остроумное? По ту сторону – заливистый хохот. Хун тоже в ответ дарит улыбку динамику. — Да ладно тебе, так что там с парнем? — Не знаю дальнейшей судьбы, медсестра проводила его на этаж и в палату. Джей невесело хмыкает, Сон его понимает: всегда грустно наблюдать за молодыми пациентами, у которых вся ослепительная жизнь должна только начинаться, а получается как-то по-идиотски. В воздухе повисшее: эта больница для тяжело больных или раненых. В том числе для смертельно.

#

День близится к своему завершению. После продолжительного разговора с лучшим другом Сонхуну хотелось лишь покоя и умиротворения; чтобы изворотливые мысли не заполняли черепную коробку, которая и так ежедневно побаливала от их переизбытка. Он просидел весь оставшийся вечер до окончания рабочего дня отца в кабинете, прослушивая подкасты на различные жизненные темы. Иногда ему хочется послушать чужие истории, чужие слова, чужие заключения просто, чтобы почувствовать, что он, вероятно, не один такой. Такой одинокий в своих размышлениях. Дождь прекращается так же быстро, как и начался ранним утром. Больше не свистит жалобно ветер, не грохочет вдали гроза и не ослепляет своими вспышками молния. На улице – полнейшая природная идиллия. И почему невозможно заиметь такую идиллию у себя в душе? Мистер Пак спешно убирает все документы к себе в сумку, надевает тёмно-серое пальто и тихо предупреждает о том, что пока спустится на парковку прогреть машину; Хун лишь кивает в ответ. Одевается вяло, нехотя; застывает ощущение чего-то неправильного, совершенно не того, а понять не может. Закрывает кабинет и по коридору еле переставляет ноги, словно разучился ходить; думает: вся недельная усталость скопом свалилась на тренированные плечи. Видит дружелюбно улыбающихся медсестёр, которые только с час назад разгребли бардак с приездом нескольких скорых с места крупной аварии; видит умирающих от усталости ординаторов, развалившихся прямо на железных стульях и быстро доедающих свой обедоужин; видит уже знакомую чёрную копну волос, владелец которой мило беседует с одной из медсестёр на посту и улыбается ярче всех новогодних огней. Стоп. Джейк? Кажется, так его зовут. Перебоев в магнитном притяжении не наблюдается, потому Сон, уже резче передвигая ногами, направляется прямо к стойке. Заранее даже не продумывает, о чём им стоит заговорить. Он – ведомый своими желаниями. Всё просто. — Я смотрю, ты достаточно погрелся, раз спустился сюда, где явно будет попрохладнее твоей палаты. Шим пугается от внезапно раздавшегося голоса слева и спешит повернуться к его источнику; совершенно теряется, когда видит напротив уличного джентельмена с зонтом. Он назвал его так в своей голове. — Я уже переоделся в сухую одежду, если Вы об этом, эм. — Сонхун. Я Сонхун. Джейк кивает; не знает, куда деть непослушные пальцы с до крови оторванными у краёв заусенцами, потому быстро прячет в широкие рукава толстовки. Переминается с ноги на ногу, чувствуя себя неловко, потому что помимо них двоих – стоящая на посту сестричка Джин, так он её называет. Она напоминает ему о доме. — Приятно, Сонхун, у Вас красивое имя. Я Джейк, кстати. — Я знаю, Джейк, и спасибо, — прерывается ненадолго, чтобы поправить вновь сползающий шарф; Шим наблюдает за этим действием почти неотрывно. — Прошу, обращайся ко мне на «ты». А то звучит ужасно, я не такой старый, как ты думаешь. Джеюн улыбается совершенно волшебно; Хуну кажется, что он – фейри, сбежавшая из далёкого магического леса. Звучит, как бред, но контролировать мысли определённо не его конёк. — И сколько же тебе, Сонхун? У Пака одна бровь взлетает вверх, а губы трогает беззлобная ухмылка. — Ощущение, что ты пытаешься меня поддеть. — Может быть. Шим ставит локоть на стойку, опираясь своей головой о выгнутую ладонь для удобства. Улыбка с лица не сходит, но что-то в его выражении Сона настораживает. — Это хорошо, что ты в тепле, Джейк, береги себя. Меня, к огромному сожалению, ждёт папа. Надеюсь, ещё увидимся. Парень машет свободной ладонью на прощание, убирает мешающие волосы назад и глядит на удаляющуюся спину. В голове мелькает мысль, которая утекает спустя секунду: похож на аристократа. Или он просто даёт возможность ей утечь так же быстро, как и появиться. — Вдыхая прохладный воздух, загоняя кислород в лёгкие, Пак осознаёт, что же его так насторожило. На дне глубоких карих глаз – дохлая, безвылазная, беспросветная пустота.