почему мы не можем уснуть вместе?

я борюсь с сердцем

и прошу бога,

чтобы оно выдержало

7 суток без сна

Джейк несётся с тёплым ветром наперегонки на новом, совсем недавно купленном скейтборде и радостно смеётся от переполняющих позитивных эмоций. Дорога ровная, не ухабистая, без единой кочки – езда с повышенным удовольствием; «хорошесть» дня близится к отметке «максимально», потому что ничего лучше любимого занятия для Шима не существует. Он поднимает руки кверху, ближе к желанному небосводу, подносит лицо лучам летнего обжигающего солнца; совсем рядом с ним на своём велосипеде едет лучший с самого детства друг – Чонвон, и выглядит таким же донельзя счастливым. Звенит колокольчиком, чтобы Джеюн ехал помедленнее, кричит что-то сзади, но парень этого не замечает: ветер закладывает уши. Продолжает нестись и неожиданно падает, раздирая колени до алой крови. Не пугается и не расстраивается. Главное: руки-ноги не сломал, это всего лишь царапины. Чонвон тормозит резко, внезапно, бросая велосипед посреди дороги; подбегает к упавшему другу, осматривая на серьёзность повреждений, и тяжело, почти вымученно, вздыхает, ударяя того в плечо. Делает вид, что дуется, а в голове продумывает приблизительный план действий и маршрут, чтобы не было бесполезно и больно. — Нужно забежать хотя бы в аптеку. Сомневаюсь, что захочешь в больницу. Ян аккуратно дует на раны, стараясь лишний раз их не трогать грязными руками: мало ли, какую инфекцию может занести. — Я же тебе сказал: будь осторожнее! Ты, как всегда, меня не слушаешь. — Прости, я просто слишком счастлив. Шим наблюдает за эмоциями на лице Вона, сменяющими одна другую со скоростью света, и кладёт обе ладошки на напряжённые плечи. Невесомо поглаживает большими пальцами, передавая частицы спокойствия, – плечи заметно расслабляются. — Давай, бери свой скейт и поедешь на заднем сидении, довезу нас до ближайшей аптеки. — Будет сделано, Вонни. Солнце всё так же продолжает ярко слепить глаза, осмелишься поднять – рискуешь потерять зрение. Ветки покачиваются от любого дуновения, слышится скрип педалей и громкий беззаботный смех. — Джейк резко открывает глаза; в них стойкое ощущение насыпанного пустынного песка — настолько сухие. Принимает сидячее положение, хватаясь за голову: она начинает невыносимо раскалываться, трескаться на мелкие кусочки, как полено в массивно горящем костре. Это был сон или воспоминание? Шиму отчаянно хотелось, чтобы это всё было лишь подкидышем его бурного воображения; чтобы каждый эпизод его жизни приходил исключительно во снах, даже если Джейк насовсем рискует остаться без памяти. Только бы поутру не настигало отвратительное чувство яви. Он не хочет ощущать, каким тот ветер был тёплым, какой буроватая ранка была кровоточащей, каким асфальт был горячим, как кипящая лава. Шим просто желает хоть на жалкую минуту оказаться в мире грёз. Но реальность раз за разом возвращает его в унылое серое ничего. Он без конца трёт сухие глаза; в больничной палате – ночной полумрак, а в углу на секунду мерещится чёрное бесформенное существо. Джейку бы закричать, позвать на помощь, но из горла не вырывается ни единого звука. Это просто плод его больной фантазии, фобия, идущая рука об руку с нахлёстывающей, как морская волна, паникой. Разум необходимо сохранять чистым (стерильным), потому он сильнее рвёт заусенцы и чешет руки, на которых живого места уже не осталось. Дышит часто, прерывисто; с зажмуренными глазами повторяет про себя наизусть заученную мантру: «это ничего, Джейк, здесь ничего нет, тебе кажется». Любой волне суждено уйти обратно с берега, так и ежедневная паника отступает семимильными шагами, облегчая приток кислорода. Шим часто бьёт себя в грудь, чтобы успокоиться, утихомирить сорванное с цепей сердце. Ничего не хочется; в душе словно осело мёртвое поселение, где на заросших дорогах – груды костей. Ходишь по ним, а за тобой лишь звучное: хрусть. Каждый божий день: почему он это чувствует? Почему он, а не кто-то другой? Увы, вопросов всегда много, но как насчёт ответов? Выдыхая нагретый (по ощущениям —застоявшийся) воздух из лёгких, Джеюн откидывается на мягкую подушку, которая отдалённо пахнет одеколоном отца и фруктовым мистом Чонвона. Прикрывает веки одной рукой и сжимает одеяло другой, мечтает иллюзорно провалиться в пушистое Царство Снов. Интересно, его мать тоже чувствовала себя так?

#

За окном горит багряная осень; разноцветные листья потихоньку начинают опадать, создавая неумелую композицию, а погода совершенно не хочет давать власть проливным дождям (вот уже несколько дней на небе красуется холодное солнце). Джейк лежит на правом боку и почти неотрывно смотрит на огромный клён цвета физалиса, который растёт недалеко от его окна; обнимает плюшевого кота среднего размера, который всегда с ним с самого начала наступления худших дней. Нет никакого желания вставать с нагретой постели, нет желания есть, смотреть любимые сериалы с планшета, читать захватывающие комиксы. Нет настроения, чтобы видеть людей и принимать гостей в своей порядком надоевшей палате. Хочется просто выйти отсюда, вдохнуть свежего воздуха, не пропахшего гнилой смертью, и почувствовать наконец, как жизнь наполняет каждую клетку тела. Но каждый раз мечты разбиваются в пух и прах, как волны о (такие же безжизненные, как он) береговые скалы. — Джейку нравилось это чувство окрыляющей свободы; когда он мог делать буквально всё, чего пожелает душа. Джейку нравились приключения на пятую точку с Чонвоном, нравились походы в заброшенные здания, чтобы поохотиться на призраков; нравились вечерние поездки на скейтборде в почти безлюдном парке, ночные перекусы в ближайшем магазине, потому что идти домой так же лень, как и вставать с налитой зеленью травы. Он чувствовал себя среди мира до трепета – своим. По крайней мере, так было раньше. Он даже и не вспомнит, когда всё началось: беспокойный сон или полный отказ от него, когда мог продержаться больше трёх суток, не засыпая; подавленное настроение, неисчислимые отказы во встречах с Яном, отсутствие как таковых мотивации и стремления. Это если не говорить о появлении трудноконтролируемой тревоги, паники (особенно наедине с собой), тремора из-за недостатка отдыха и бесконечно зудящих от беспокойства руках. Он делал всё, чтобы просто дать себе подышать и расслабиться. Джейку было страшно. Отцу ещё хуже. Кажется, у матери начиналось именно так. Но Шим просто старался об этом не думать. Может, пронесёт? — Джеюн регулярно по наставлению отца посещал психолога, чтобы разбираться с появившимися проблемами; ему назначили сильные снотворные, транквилизаторы и антидепрессанты. Но сон не приходил. Шиму казалось, что он граничит где-то между сном и жестокой реальностью; он отчаянно надеялся: это сон, но пробуждался слишком быстро и осознанно для спящего человека, словно окатили холодной водой. Без конца думал: почему Бог позволил этому случиться именно с ним? — В больницу мистера Пака они идут все дружно: отец, Джейк и Чонвон. Правда, Шим долго пытался понять, зачем пошёл друг, но вслух спрашивать не стал. Наверное, волновался так же сильно, как и он. В приёмном покое (до звона в ушах) шумно, неспокойно; перед глазами мельтешат, как буйные мухи, посторонние люди и медицинский персонал. Джеюн теребит рукава в надежде унять нервозность, проносящуюся по телу словно электроток. Чонвон подходит ближе, практически вплотную, обвивает рукой его худое плечо (напоминает ластящегося кота), напевает себе под нос детскую песенку из мультфильма, который они смотрели совсем недавно на спонтанной ночёвке. Яна определённо не устраивает внезапное дистанцирование друга.  (Он тогда ещё долго дулся. Шиму приходилось каждые десять минут таскать из кухни любимые чонвоновы мандарины и шептать в уши извинения; улыбаться так светленько, как будто и не существует никаких проблем, висящих над головой подобно дамоклову мечу). Мистер Шим осторожно, едва слышно, стучит в дверь заведующего и дожидается разрешения войти; по ту сторону раздаётся негромкий голос, все трое заходят в кабинет и присаживаются на свободные стулья. Ян садится ближе к Джейку, берёт его руку в свою и, затаив дыхание, готовится слушать. Отец немного откашливается, скрывая беспокойство, ожидая худшего.  Джеюну (удивительно) никак.  Чувства покидают тело быстро, делая из его владельца бесчувственную, равнодушную, вялую куклу.  Так проще. Легче. Выносимо.  Мистер Пак говорить не спешит; неторопливо перебирает больничную карту Шима, пришедшие с утра анализы, заключения диагностов и тяжело выдыхает. Поправляет очки, складывает руки в замок поверх бумаг и переводит взгляд на (почти) смирившегося парня.  Джейк заключает: это не к добру.  Врач решает, что тянуть смысла нет никакого, потому начинает – тихо, неуверенно, сочувствующе.  — Я посмотрел Ваши анализы и все результаты обследований, Шим Джейк.  Джеюн кивает, просит продолжать, а сам ногтями больно впивается в кожу, чтобы заглушить бешено бьющееся сердце. Чонвон кусает губу от напряжения, сильнее сжимает руку в своей, шёпотом по ушам:  всё будет хорошо.  Но хорошо ничего не будет. Уже не будет. — Они довольно неутешительные, как бы мне ни хотелось обратного. У вас редкая генетическая мутация, которая передалась по материнской линии.  Парень слышит в комнате только тяжёлые полувздохи и ещё не начавшиеся рыдания (где-то на подсознательном уровне).  — Что это?  — То, отчего умерла Ваша мать, Джейк.  Мистер Шим закрывает рот рукой, всеми силами пытаясь не свернуться клубочком прямо на полу заведующего и зарыдать что есть силы. А Чонвон непонимающе переводит взгляд с одного на другого.  — Фатальная семейная бессонница.  Как гром среди ясного неба.  Джеюн почти не помнит свою радостную маму, только какие-то редкие вспышки воспоминаний. Помнит её под конец поникший, неживой взгляд; помнит, как она временами, улыбаясь через силу, гладила его по шелковистым волосам, что-то совсем тихо говорила; помнит, как, будучи ещё в состоянии, читала сказки по ночам и целовала в лоб перед сладким сном.  А потом её не стало. Тогда его хрупкое стеклянное сердце разбилось впервые, оставив уродливый незаживающий шрам.  Сейчас такой шрам он лично оставляет отцу и лучшему другу.  От осознания хочется создать машину времени и успеть уехать далеко в дремучий, густой лес до того, как он причинит боль повторно.  Они не заслужили (не заслужили).  Мозг выдаёт лишь грубое, безапелляционное: но разве ты заслужил? — Как это лечится, мистер Пак?  Голос Чонвона; он дрожит, как лист на ветру, не хочет верить в худший расклад. Медицина ведь продвинулась далеко в будущее, возможно, на этот раз повезёт?  (пожалуйста, только в этот раз. пожалуйста. пожалуйста).  Молитвы похоронены глубоко под стылой землёй.  — К сожалению, никак. Мы можем лишь немного облегчить симптомы.  — То есть, вы хотите сказать, что... — Ян сглатывает, делает попытку сдержать истерический звук, — мой друг, мой лучший друг просто умрёт, потому что никакого лечения нет?  — Мне жаль.  Чонвон замолкает, осмысливая услышанное; Джеюн давно догадывался, что ему не избежать участи почившей матери, но до последнего не хотел верить. Он тяжело вздыхает, перед глазами – мокрая пелена, на бёдрах – красные отметины от ногтей, а в голове лишь полнейший вакуум.  — Когда, — в горле ком невысказанного, невыплаканного, — когда я ложусь в больницу?  — Чем раньше, тем лучше.  Шим кивает. Чонвон пристально глядит на профиль друга, утыкается носом в шею, вдыхая запах домашней выпечки, виноградного миста и акриловых красок (до звёзд родной).  Запах свободы, скейтборда, сумасшедшего ветра сменяется вонью медикаментов, капельниц и тоски. 

#

Дверь беззвучно приоткрывается, в комнате раздаётся цоканье небольших каблучков; Джин подходит к окну, чтобы открыть его, и с небольшим сожалением смотрит на отчаявшегося Джейка, у которого на дне зрачков – проливные дожди. Шагает ближе, приглаживает смятую простынь, поправляет одеяло и упавшие на пол мягкие игрушки (Чонвон приносит их изо дня в день, пополняя и без того приличную коллекцию).  — Я принесла вкусный завтрак, может, поешь?  Он не слушает, продолжая внимательно разглядывать ярко-рыжий клён; желудок ноет, голова словно трещит по швам, рука немеет от долгого пребывания под подушкой. Джин лишь мрачно вздыхает.  — Я знаю, что ты не ел со вчерашнего обеда, но силы нужны. Пожалуйста, Джейк.  Шим переводит незаинтересованный взгляд на неё и кивает; с трудом приподнимается на кровати, вытягивая руки вперёд, чтобы растянуть мышцы. Медсестра скромно улыбается, глядя на парня. Пододвигает ближе поднос с едой и молча ждёт, когда Юн начнёт завтракать.  — Кстати, не желаешь прогуляться? Тебе нужно немного физической активности.  — Я не хочу, Джин, я просто хочу побыть в одиночестве.  — Так дела не делаются, Джейк. Ты принимаешь таблетки?  Джеюн смотрит на неё исподлобья; он ненавидит, когда ему напоминают о бесконечных таблетках, текущих к нему в желудок рекой. Ненавидит бесцельно бродить по больному крылу, смотреть на увядающие растения в саду, просто ненавидит вставать с кровати.  Вопрос оставляет без ответа. Джин не переспрашивает.  — К слову, я видела в приёмке того мальчика, с которым ты на днях разговаривал. Не хочешь с ним встретиться ещё раз?  — Зачем?  Медсестра присаживается на край кровати, кладёт тёплую ладонь на плечо и всё так же улыбается.  — Мне показалось, тебе с ним было неплохо, если можно так выразиться.  — Но мы поболтали от силы минут десять.  — Иногда хватает даже этого, Джейки. Просто попробуй.  У Джеюна нет сил отрицать, спорить, крыть аргументами, поэтому в очередной раз он решает просто промолчать. Прогулка ведь лишней никогда не бывает, правда?

#

На первом этаже прохладно; в регистратуре медсёстры тихо перешёптываются, смеются с шуток и поедают шоколадные кексы. Шим проходит мимо, не удосужившись поприветствовать, как делает обычно; вяло переставляет ногами в сторону чуть узенького перехода в административное крыло (там большие окна в пол, через которые виден весь задний двор, и мягкие маленькие кресла). Убирает замёрзшие руки в карманы толстовки и оглядывается по сторонам.  Всё такая же нескончаемая суматоха.  На одном из кресел сидит, закинув ногу на ногу, Сонхун и быстро печатает что-то на своём ноутбуке. Джейк, едва завидев Пака, практически беззвучно шагает прямиком к нему; останавливается недалеко, их буквально разделяет одно сидячее место, но ближе парень подходить не рискует (или просто не хочет). Выдыхает под нос, резко усаживает бренное тело.  — Тебе не кажется, что ты продавишь кнопки? С такой агрессией печатаешь.  На Сонхуна не смотрит, устремляет свой тяжёлый, немного поникший взгляд на белоснежную стену, где уже виднеются очертания будущей работы, которую захотели нарисовать лежащие художники с девятого этажа (кажется, отделение онкологии). Пак от внезапного голоса чуть подпрыгивает на месте, еле слышно матерится, но голову поворачивает.  Надо сказать, удивляется.  Мельком осматривает профиль Шима: у того резко очерченная линия челюсти, щёки немного впалые, выделяющие скулы, чуть виднеющиеся синяки под глазами на бледноватой коже, — но это всё нисколько не умаляет его красоты. — Ты всегда так людей пугаешь?  — Пока только тебя.  Джеюн весело усмехается, когда замечает чуть нахмурившегося знакомого (это делает его забавным). Хун закрывает ноутбук, бросает себе под спину, подсаживается поближе к замершему Юну; за окном уже не греющее ни капельки солнце садится за горизонт, небо окрашивается в тёмные черничные краски.  — Чем обязан оказанной мне чести?  — Я не виноват, Сонхун, что ты такой пугливый.  — О, так ты запомнил, как меня зовут.  Джейк отрывается от созерцания стены напротив и медленно водит глазами по расслабленному лицу Пака, задерживаясь чуть дольше на привлекательных родинках.  Сонхун напоминает ему только-только распустившийся подснежник.  — Почему я не должен был? Хэй, я не настолько плох в запоминании какой-либо информации.  Сон игриво поднимает бровь и расплывается в радостной улыбке; Шим может даже заметить остренькие клыки.  — То есть, если я сейчас тебе скажу, что люблю зиму, жёлтый, голубой, фиолетовый цвет, а ещё периодически пересматривать «Сумерки», чтобы умереть от кринжа и отсутствия в моей жизни такого же потрясающего, а самое главное — сияющего вампира, то ты запомнишь?  Джеюн давится от переизбытка заглатываемого воздуха и удивлённо смотрит на парня напротив; он ведь не ослышался? Прикрывает ладошкой свой рот, дабы не разразиться смехом прямо ему в лицо.  Нетактично всё-таки.  Тянет холодные руки в объёмных рукавах толстовки к Хуну, делает совсем уж сочувствующий взгляд. Поглаживает большим пальцем одной руки тренированные плечи, пока другой мягко проводит по крашеным волосам цвета воронова крыла.  Сонхуну странно. Не то, чтобы ему не нравится это действие со стороны малознакомого ему человека, просто непривычно.  Да, точно, непривычно, – убеждение всегда работает безотказно.  — Ты совсем с головой не дружишь, да? — Юн смеётся заливисто, заразительно.  В глазах Пака – тень непонимания.  — Эй!  — Прости-прости, — прекращает заливаться хохотом, чуть приподнимает уголки губ, — просто не понимаю, почему все так влюблены в этого Эдварда, там есть мужчины и покрасивее.  — Только не говори мне, что тебе нравится Джейкоб, иначе я тебя ударю.  — Что? Нет конечно.  Сон хмурит брови, суживает глаза до щёлочек и приближает лицо к напротив сидящему Джейку; тот не перестаёт ухмыляться, но взгляд не отводит, лишь скрещивает руки на груди; длинными худыми пальцами отстукивает ритм детской песни (она прочно засела в голове после просмотренного на днях с Чонвоном мультфильма).  — И кто же, по-твоему, лучше моего Эдварда?  — С каких пор Роберт Паттинсон стал твоим?  — Не важно, — еле слышно цокает, — ну так кто?  — Допустим, Джаспер. Ты вообще видел этого сексуального мужчину? Он разрушил мою гетеросексуальную ориентацию.  Сонхун недоверчиво бегает взглядом по лицу Шима, пытаясь найти отголоски лжи, но видит лишь плескающуюся уверенность на дне зрачков (там, где чуть меньше часа назад беспрерывно лили дожди).  — Открою тебе секрет: нельзя разрушить то, что уже разрушено.  — Тоже верно. Иногда ты, на удивление, бываешь сообразительным.  — Эй!  Пак несильно пихает парня в плечо, надувая губы в притворной обиде. Джеюну, как ни странно, весело (до ужаса) наблюдать за всем спектром эмоций, проскальзывающих на бледно-молочном лице, сменяющих одна другую каждую секунду.  Джейк за последние две недели нахождения в отделении неврологии ещё никогда так радостно не проводил с кем-то время (за исключением Яна). Каждый его день был наполнен только тяжёлыми усилиями уснуть, попытками перестроить свой мозг на то, что его диагноз явно поставлен безошибочно и проблесков надежды (для своего блага) лучше не допускать.  Без луча в неосвещённом тоннеле будет лучше.  Сейчас, глядя на расслабившегося Сонхуна, себе напоминает: лучше не привязываться, чтобы не причинить ещё одну боль. Но почему сердце так отчаянно и глухо бьётся глубоко за грудной клеткой?

#

На ночном небе не плывут пушистые облака, которые напоминают Шиму мягкую кошачью шёрстку; небосвод усыпан бледными точками-звёздами, но палата полностью погружена во мрак (только в коридоре горит глухой желтоватый свет). Он лежит на спине, пытаясь сосредоточиться на мелких, едва видимых, трещинках в потолке (некритично), дабы перестать бояться.  Джеюну страшно.  Состояние, когда ты перестаёшь ощущать тело своим, не чувствуешь ни единого движения пальцев, потому что просто замираешь; пытаешься жадно глотать воздух, которого катастрофически не хватает, а сердце бьётся со скоростью, явно превышающую норму. Он жмурит глаза для того, чтобы не видеть несуществующих тел в своей комнате, осознавая, – просто игры разума, пребывающего в панике.  Силы снова на исходе.  Погружаясь в себя больше положенного, Джейк совершенно не слышит слабый стук. Настолько слабый, что и здоровый человек вряд ли бы услышал. Дверь приоткрывается, и желтоватые отблески света проскальзывают в палату, создавая весёлые тени на поверхностях. Сонхун заходит осторожно, почти беззвучно, закрывая за собой; направляется прямиком к кровати, которую на входе не видно из-за блока в виде душевой комнаты.  Немного бегает глазами по комнате (когда привыкает к абсолютной темноте), замечая полчища игрушек, раскиданных по кровати, несколько фотографий на тумбочках, чуть приоткрытый ящик, заполненный различными таблетками, и настороженного Джеюна, который хмурит брови, кусает губы и отчаянно цепляется за простынь. Хун устанавливает небольшой подарок в честь знакомства на более пустую тумбу и аккуратно присаживается у подножия кровати. Шим дёргается от неожиданности, приоткрывая оба глаза.  На лице застывает удивление.  Сон одаривает доброй улыбкой, чтобы дать Юну чувство надёжности, защищённости: в этой комнате никого нет (по крайней мере, Джейк интерпретирует именно таким образом).  — Почему не спишь? — первым подаёт голос.  Джеюн пожимает плечами; спешно принимает сидячее положение, боковым зрением отмечая время. Поджимает ноги под себя, руки продолжают бесцельно блуждать по сбившемуся одеялу. Пак замечает милую пижаму с щенками, которая висит на Джейке, ненамного оголяя плечи с хорошо очерченными выпирающими ключицами.  — Я, — рвано выдыхает. Паника с приходом брюнета отступает немного назад, потому что дышать становится чуть легче, — не могу уснуть.   — Поэтому я принёс тебе подарок.  — Подарок?  Бровь взлетает от удивления; Сонхун радостно подскакивает с кровати, заставляя Джейка подпрыгнуть на месте, и подходит к аккуратно упакованному презенту. Пододвигает ближе к Шиму, чтобы тот скорее развернул.  К Джейку бумерангом – тень непонимания.  — Что это?  — Откроешь и увидишь, но уверен: тебе понравится. Ну, я надеюсь.  Юн прикусывает губу от накатившего смущения, но худую руку всё-таки тянет; медленно, шаг за шагом, разворачивает упаковку, пока Хун весь горит от нетерпения (его выдает трясущаяся нога).  — Скорее, пожалуйста, иначе я прям здесь упаду глубоко под землю.  Джейк лишь хихикает; Сону кажется, что это, наверное, самый лучший звук, который он когда-либо слышал в своей жизни.  — Почему ты захотел сделать мне подарок?  — За наше знакомство.  — Ты всем даришь подарки за знакомство?  — Только тебе.  И Джеюн никогда не признается, что в тот момент его охватывает ранее неизвестное светлое чувство вперемешку со смущением. Он наконец разрывает упаковку и внимательно смотрит на коробку перед ним; переводит ничего не понимающий взгляд на Сонхуна. — Я покажу тебе в действии, а ты закрой глаза и ложись на спину. Джейк, конечно, наставления выполняет, но в голову не лезет ни одной мысли, что бы это могло быть; в груди разливается тёплая карамельная нуга, а мозг плавится, как лава в вулкане. Хун достаёт небольшой проектор и подключает его к розетке позади тумбы; на белоснежном потолке загораются (так близко) созвездия; палата перестаёт быть погружённой в ночной полумрак. Он счастливо тянет улыбку, присаживается рядом с лежащим Шимом и тихонько шепчет на ухо, чтобы не спугнуть: — Открывай глаза, Маленький Принц. Джеюн задерживает дыхание, потому что волнение в один миг затапливает всё; не спеша приоткрывает глаза, и они расширяютмы от картины перед ним: весь потолок – небольшая копия звёздного небосвода; он такое видел только на холме, когда одним августовским днём город погрузился в кромешную тьму. Ладошкой прикрывает рот от изумления, переводит восторженный взгляд на Пака. На дне джеюновых зрачков – метеоритный дождь. Сонхун разливается задорным хохотом, но следить за реакцией не перестаёт. — Нравится? — шепчет. — Б-боже, это, — сглатывает, облизывает сухие губы, — потрясающе. — Я знал, что тебе понравится. — Но почему? В ответ только пожимает плечами; Сон в детстве всегда был с такими ночниками, они помогали ему отвлечься от тяжёлого груза проблем, сваливавшихся на слабые юношеские плечи. — Просто было такое чувство. Как думаешь, теперь тебе легче будет спать? Сердце издаёт тоскливо-грустный стук; Джейк ведь не скажет ему, что спать он вообще-то никогда не сможет. Тянет лишь сухую, вымученную улыбку и кивает головой; слова застревают где-то на середине пути. Ему сейчас нужно хорошо постараться, чтобы не расплакаться прямо перед Хуном, иначе такого позора он не переживёт. — Отлично, тогда ложись, а я поеду домой. Сладких звёздных снов, Джейк. — Спокойной, Сонхун. Дверь прикрывает так же тихо, как и открывал. Джеюн не слышит звука шагов из коридора и делает мысленную пометку – ушёл. Складывает руки на груди в надежде защитить себя от надвигающейся бури отчаяния и сжимает челюсти, пока по впалым щёкам одиноко катятся солёные слёзы. Уснуть не получается.