почему мы не можем уснуть вместе?

я даже в темноте искрился, и ты сидел в темноте со мной (при свечах) и мне казалось, что я родился лишь для того, чтоб твоя голова лежала на моих плечах С приходом зимы Джейк словно оживает, просыпается после долгой сезонной спячки; в нём бурлит бодрость, граничащая с чрезмерной активностью; он напоминает вновь заработавший старый ржавый механизм, который смазали маслом, чтобы противно не скрипел.  Декабрь приносит ему умиротворение и душевное спокойствие, выталкивая из головы и плохие мысли, и засевшие глубоко сомнения с животными страхами. Джеюн не любит романтизировать что бы то ни было, но о зиме готов говорить бесконечно: ему нравятся ледяные горки, хоть и высок риск сломать ногу по дороге к университету, ему нравятся витиеватые морозные узоры на окнах с утра пораньше, когда город ещё погружен в спячку, а слабый свет от настенной гирлянды горит только у него в комнате; ему нравится чувствовать покалывание в неукрытых варежками пальцах и на щеках, нравится, когда Чонвон смешно отряхивается от падающего снега и бурчит себе под нос, как же ему надоело. Джейк готов говорить о зиме бесконечно. За окном крупными хлопьями падает долгожданный снег, пока Шим удобнее устраивается на подоконнике и с удовольствием уплетает свой завтрак, поглядывая зачарованно на хмуро-сероватое небо; тянет счастливую улыбку на лицо, никак не может оторваться от наблюдения за тем, как мёрзлая земля покрывается слоем снега (напоминает слойку с творогом).  Ему хочется туда, на улицу, подставлять бледное лицо снежинкам, ловить их языком. Хочется безудержно. В дверь тихо стучатся; Юн нехотя отрывает свой взгляд от окна, опускает ноги в тёплые тапки и медленно топает открывать. Напротив – Пак Сонхун во всём своём великолепии; Джейк иногда сомневается, что он – человек, кажется: перед ним созданное Богом дитя. Брюнет топчется у палаты, переминается с ноги на ногу (Шим раньше допускал мысль, что тому несвойственно смущение, но вот оно – его проявление), неловко чешет затылок и совсем скромно улыбается.  Джеюну хочется крикнуть ему в лицо, чтобы прекращал. Так быть не должно.  Но молчит; лишь удивлённо раскрывает глаза, так же счастливо усмехается и опирается плечом о косяк.  — Иногда я задаюсь вопросом, бываешь ли ты дома.  Пак цокает, слегка задевая Джейка, вальяжно проходит в палату и падает на кровать (от былого стеснения не остаётся и следа).  И как он это только делает?  — А что? Тебе не нравится?  — Мне кажется, ты тут насовсем поселился, — дверь захлопывается, Шим проходит вглубь и открывает окно на проветривание.  В комнате – запах цитрусовых благовоний; Сонхун не любит яркие, приторные ароматы, потому что от них постоянно кружится голова, ему по душе – морские. Джеюн даже сам себе не признаётся, зачем он запоминает эту информацию (наверняка просто, для общего развития).  — Ещё скажи: тебе это не нравится, потому что я знаю, что да, — Хун переворачивается на живот, следит за действиями парня.  — Я этого не говорил, заметь, ты сам придумываешь.  — Ах так значит, — Сон шутливо тянет Джейка за руку, отчего тот падает на мягкую кровать.  Свою руку с чужой не убирает, лишь приятно поглаживает тонкое запястье, словно он – величайшая драгоценность, сожми сильнее – раскрошится, расколется надвое.  Юн пытается не выдавать своё отношение к этому, но еле заметное поднятие уголков губ уже говорит о многом.  — Ты в курсе, что ты самый настоящий дурак из всех дураков?  — И почему же?  Шим обречённо вздыхает, чуть хмурит ровные брови и несильно покусывает пухлые губы.  — Сонхун, тебе нечего делать в больнице, думаю, ты сам это понимаешь, — глотает вязкую слюну, — у тебя должна быть насыщенная жизнь за пределами этих стен, я хочу, чтобы ты это осознавал.  — Почему я должен жертвовать своим удовольствием? Мне и тут хорошо. Это ведь моё решение приходить сюда.  Потому что у меня нет шанса.  — Я просто не хочу, чтобы ты привязался, а потом тебе было больно, Хун-а.  Потому что я не выживу.   (просто послушай меня) — Ты смешной, мальчик из кустов.  Сонхун смеётся и ласково треплет немного отросшие волосы, а Джейку мерещится, как осколки от разбившегося вдребезги окна разлетаются по всей палате, попадая в непрочное сломленное сердце.  — Осень несётся со скоростью падающего метеорита, неумолимо быстро и с разбегом, врезаясь, сшибая все препятствия, столбы и Бог знает что ещё. В какой-то из ноябрьских дней (Юн предполагает, что это был день его рождения) приходит радостный на вид Чонвон, заполняя комнату яблочными духами, приносит старые кассеты с фильмами, играми и любимые сладости. О чём-то беспечно рассказывает, делится последними новостями, слухами, сплетнями (потому что Шим любит) и болтает ногами, фиксируя глаза на всём, кроме лица друга. Джейк пытается ухватиться, пересечься взглядом, но тот вечно от него ускользает; тяжело выдыхает и обхватывает ладошками щеки нервно-фальшиво-радостного Яна.  — Хэй, всё в порядке? Почему ты такой?  Чонвон качает головой, приглаживает растрепавшиеся волосы и пальцами хватается за пижамную рубашку.  — Тебе исполнилось девятнадцать, я должен быть счастлив, но, — резко замолкает, пытается выдавить из себя слово, но выходит лишь горький всхлип.  — Но?  Шим присаживается ближе, прижимается всем своим телом к другу, обнимает крепко за талию, укладывая голову на плечо (мельком чмокает загоревшую кожу у шеи).  — Ты чего, котёнок? Ну же, не плачь.  — Я правда стараюсь быть весёлым, когда прихожу сюда, чтобы тебе не было грустно, потому что это ужасно; ты, должно быть, единственный, кому сейчас тяжело, и я не должен расклеиваться.  — Нет, Чонвон-и, я не единственный, кому тяжело; тебе, папе, вам тоже трудно, — он дует в ухо и улыбается от удавшейся шалости, — тебе нужно смириться с несправедливостью, когда я… уйду, жизнь не закончится, веришь? У тебя всё ещё будут дороги, которые приведут к счастью, Вон-и. Знакомься, радуйся, веселись — это единственное, о чём я прошу, раз уж сегодня мой праздник.  Ян всхлипывает пуще прежнего и старается подавить рыдания внутри себя; Джейк продолжает обнимать, водить холодной рукой по вязаному кардигану, чтобы друг перенял его безмятежность. Но дверь резко открывается, развеивая идиллию, а Сонхун ураганом врывается в комнату.  — Ой.  Первое, что он говорит, перед тем, как уставится во все глаза на непривычную для него позу (он Джея, конечно, любит, но, видимо, не настолько, чтобы крепко прижимать его к себе). Чонвон утирает рукавами мокрые дорожки на раскрасневшихся щеках и угрюмо поглядывает на Пака снизу вверх; Джеюн усмехается, но руку со спины не убирает.  — Прошу прощения, что оторвал вас от столь интимного момента, — Хун прочищает горло, не знает, куда деть глаза и самого себя в целом.  — Джейк, может представишь меня своему, эм… парню? — Шим вопросительно выгибает бровь, в душе ликуя от вида смущённого брюнета.  Его это забавляет. А Чонвон ошеломленно распахивает глазки.  — Что? Парень? Боже упаси, никакого парня в лице Шим Джеюна.  — Эй! — проезжается ладошкой по спине.  Пак заливисто хохочет, прикрывая рот ладонью, и присаживается на свободное место. С интересом рассматривает неизвестного ему парня, которого он ни разу не видел с тех пор, как поимел честь познакомиться с Джейком. Ян тоже позиции не сдаёт, обращая свой взор на Сона. Юну, которому не повезло оказаться посередине, прямо между ними, испытывает далеко не детский восторг.  Чувствует себя горной ланью, которую окружили в кольцо хищные (голодные) звери. — Чонвон, это Сонхун, тот самый джентельмен, о котором я тебе рассказывал.  — М, так это ты.  Пак внутренне празднует победу, открывая шампанское, конфетти и заедая сладким тортом, хотя снаружи сохраняет холодно-отстраненное выражение лица.  Снежная Королева, ей богу.  — Сонхун, это Чонвон, мой лучший друг. Надеюсь, вы поладите.  Упомянутый Чонвон тянет руку для рукопожатия, прохаживаясь цепким взглядом по всему Хуну.  У Пака на коже – липкое ощущение опасности. Оседает тонким, едва заметным слоем. Неприятно.  Но Ян после каких-то мысленных умозаключений облегчённо выдыхает и озаряет комнату яркой улыбкой, демонстрируя свои совершенно очаровательные ямочки. Хун ненадолго теряется, на долю секунды, но руку свою в ответ всё же протягивает и лучезарный смех проигнорировать никак не может.  Джейк благодарен, что тот вторгся к нему, принёс с собой хорошее настроение, присыпанное едва уловимой заботой и волнением.  Они весь вечер втроём, разлегшись на мягких, как шелк, простынях (чёрт знает как только уместились) смотрят старые фильмы; Чонвон чистит яблоки, мандарины и кормит ими Шима, пока тот, не отрываясь, следит за происходящим на мониторе; Сонхун засыпает на середине второго фильма, роняя голову на плечо Джеюна (он тогда дёрнулся от неожиданности и едва было преждевременно не испустил дух). Хун змейкой обхватывает руку парня, устраиваясь поудобнее, видит, наверное, по счёту десятый сон, а Чон шипит подобно коту.  — И как только он мог уснуть в такой момент?  — Наверное, реальность выматывает.  Ян понимающе кивает в знак согласия, ничего не говорит в ответ, лишь валится назад, на воздушную пуховую подушку.  — Буран не на шутку разгуливается; Джейк почитывает старую, ветхую на вид книгу и боковым зрением наблюдает, как Сонхун, всё ещё лежа на животе, печатает доклад к следующей неделе, поправляя постоянно сползающие очки. Шиму нравится (по-своему) домашняя атмосфера, которая тянется шлейфом за Паком; тот нередкими вечерами награждает его выпечкой, травяным чаем из почти свежих листьев, который заваривает его мама по выходным, и приносит толстые томики книг. У Джеюна в душе не плещется крупными всполохами прибой, не катятся с горы огромные снежные лавины, стремясь снести всё за собой, не вихрится торнадо, у него лишь немое смирение. Он старается ночами не заполонять голову беспокойно-тревожными мыслями о скором будущем, которое идёт по пятам, повторяя каждый его шаг и оставляя за собой позади обрыв (назад уже точно не ступишь), но иногда — мельком — всплывает досада на себя, на мать, на жестокую судьбу, отправившую на верную (что?), даже слово страшно выговаривать; на него у Юна табу, крест, красная табличка с жирным шрифтом: просьба не трогать, не беспокоить, не открывать. Когда не может подолгу закрыть глаза, потому что страшно постоянно вспоминать: это, вроде как, бесполезно; уснуть в любом случае у него не получится, а бессилие и бесполезность – то, что Джейк ненавидит сильнее всего (даже, наверное, больше жалости), он включает тот самый звёздный светильник и пересчитывает ослепительно белые звёзды уже по трёхсотому кругу. Это никак не надоедает. Наверное, потому, что это возвращает его в тот по-осеннему тепло-дождливый день, когда Сонхун – мокрый, уставший, с застывшей на губах улыбкой и тягучим мёдом в глазах – невзначай прикасался горячими руками к его пальцам, нежно подбирал слова и где-то между третьим полувздохом наконец сказал: за наше знакомство, а потом так же искренне: только тебе. Джеюну кажется, что это – первый раз, когда его (почти) бесполезный орган смогли наполнить чем-то светлым; чем-то, кроме по-тупому глухой тоски, разочарования и злости (была в этом какая-то исцеляющая сила; нечто, напоминающие прочные швы на ранах). Джейк по третьему кругу перечитывает одну страницу и никак не может сосредоточиться на словах, их смысл ускользает, подобно рыбке в мелководье. Он плавает по своим размышлениям, словно находится в бескрайнем океане, не имеющем дна и никакой границы, где бы заканчивалась вода. Сонхун разминает затёкшие мышцы, наблюдая за задумавшимся парнем, и сонно хлопает глазами. — Джеюн. Шим чуть вздрагивает, возвращает осознанность и ясность ума; переводит взгляд с проклятой странички на измотанного Пака и совсем капельку испытывает вину; не понимает, почему Хун приезжает почти каждый день и остаётся рядом с ним, даже когда тот не просит, что в нём особенного? Стоп. Но есть ли в нём что-то особенное? — М? Сон закрывает ноутбук, предварительно сохранив документ, подставляет под щеку руку и мигом расслабляется; чувствует, как с плеч сбрасывается тонна груза, стоит ему взглянуть на взъерошенного Юна. — Просто привлекал твоё внимание. — Боже, — Джейк протяжно выдыхает, не может же он сказать, что секундой ранее его сердце замерло, — ты невыносимый. — Боже, и как ты только терпишь меня такого. — Ты повторюшка. Джеюн закатывает глаза и вытягивает губы в трубочку, а Хуну в ответ на это представление хочется лишь смеяться во всю глотку, чтобы услышали даже в отделении этажом выше. Второй свободной рукой он мажет по одеялу, впитывая в себя его мягкость, проходится взглядом по выключенному ночнику, беспорядочно разбросанным кассетам и книгам, и в конце концов останавливается на его, джеюновых, поджатых под себя ногах, острых коленках, которые хорошо очерчиваются в хлопковых пижамных штанах, на тонких пальцах, сжимающих неизвестную книгу, и под конец осмеливается заглянуть в глаза. Только Сон не ожидает: Юн так же неотрывно следит за каждым плавным движением его глаз. Они буквально сталкиваются. В глазах Сонхуна – горсть еловых шишек; у Джейка – рекой топлёный молочный шоколад. Шим смущённо отводит взгляд в уличную даль, туда, где вьюга мечется; Пак тихо, глупо хихикает (не признаётся, что влюблённо), прикрывая ладошкой рот, чтобы он не слышал. — Тебе не скучно? Джеюн издаёт непонятный звук, делает движения рукой, на что Хуну приходится лишь обречённо вздохнуть. — Джейк, я не понимаю язык тела, тебе придётся сказать мне. — Не скучно мне. Если тебе да, то собирайся домой. Пак недовольно цокает; встаёт с нагретого места на кровати и быстрой походкой добирается до парня, развалившегося на подоконнике. — Ты ранишь моё сердце, Джеюн-а. Если я скажу, что мы можем выйти на улицу, ты всё ещё будешь за то, чтобы я поехал домой? Миг – Джейк смотрит на него глазами, полными надежды и немого обожания; Сон соврал, если бы сказал, что его не размазало, как мороженное. Он слаб перед таким Шимом; в самой своей глубине трудно признаваться, что ты потихоньку – в другом человеке. — Мы правда можем? — Не забывай, с кем ты разговариваешь, — добродушно треплет чужие волосы, — мы правда можем, Джеюн. Всё же. Он бы ни за что и ни на что не променял эту благодарную улыбку и широкие тёплые объятия.

#

Шим сильнее кутается в свой пушистый шарф, поправляет шапку на голове и вязаные варежки, когда выбегает наружу. Ветер немного стихает под вечер, но снег идти не перестаёт; он всё так же покрывает землю белоснежным, блестящим на свету одеялом. На небо наползает бледно-синеватая пелена, а вдали виднеется розовая полоска вечернего света. Пак немного дрожит от холода, потому что зиму он никогда не любил, но, глядя на радостного Джейка, думает, что потерпеть лишний часик он в состоянии. Они ходят по большой территории больницы плечом к плечу, изредка сталкиваясь (как бы невзначай); Юн, словно в него вселилась орава маленьких детей, смешно подпрыгивает при ходьбе и тянет розовый язык, ловя ледяные снежинки. Хлопает мокрыми ресницами, на которых оседает снежный пух, и прыгает в небольшое сугробы. — Сонхун-а, иди сюда, ко мне. — Зачем? Чуть морщится, представляя, какой мокрой будет его одежда, оттого не торопится приблизиться. — Давай ангела сделаем. И сладкая улыбка. Ну это контрольный выстрел. Запрещённый приём. Джейка необходимо запретить на законодательном уровне. — Чёрт с тобой, живьём ведь не слезешь. Его смех напоминает Хуну изящную игру на виолончели; только хрен знает, как она звучит, но, наверное, что-то похожее. Сон ложится рядом, ловит каждый зимний кристаллик, который тает и растекается по всему лицу прохладой; Джеюн одновременно двигает руками-ногами, создавая какое-то подобие ангела с крыльями, а на лицо наползает живая солнечная улыбка, Сонхун повторяет за ним, старается не задевать своими длиннющими руками чужие и умиротворённо глядит не на небо, а на парня рядом, что так усердно двигает конечностями. Шим словно чувствует пристальный взгляд и резко поворачивает голову. Первое, что всплывает в его голове: красивый. Не смущается, не нервничает; просто чувствует, как сердце замирает дважды, а планета перестаёт вращаться. Всё, как в театральной постановке: движения в слоу-мо – вот и снег уже не чувствуется на ресницах, от холода пальцы не показывают и губы не немеют. Только если от желания. Но какого? Пак прокашливается, потому что в горле – пустынный песок; приподнимается на локтях, оглядывая творение, довольно кивает и окончательно поднимается, стараясь не задеть чудо. Протягивает руку Шиму, тот не капризничает, тянет свою в ответ. — Думаю, нам нужно возвращаться, не хочу, чтобы ты заболел. — Кто бы говорил, — закатывает глаза, — я, может, как Джейкоб, понимаешь? — Такой же страшно теплокровный? Юн кивает. Сон, наверное, тоже страшно болен, иначе почему так сильно бьётся посередине сердечная мышца – не имеет понятия. — Только не завидуй. — Да было бы чему. Я всё-таки больше по Эдварду.

#

В середине декабря, когда слой снега становится всё выше и выше, Сонхун не приходит. Джейк всё понимает, хоть и чувствует небольшое разочарование, но винить в этом Пака – последнее дело. Он усиленно готовится к экзаменам, присылая каждый день фотографию исписанных листов с тестами, большими текстами и билетами, пишет, что, вроде как, скучает и сильнее зарывается в напечатанные буквы. У него цель: сдать сессию на «отлично», чтобы можно было гордиться и спокойно отдыхать в новогодние праздники. Шим только желает ему хорошо питаться, не забывать отдыхать, но думает, что вряд ли Хун его слушает: он ведь упёртый до мозга костей; лучше свалится в обморок посреди коридора после закрытых предметов, чем позволит себе отдохнуть, а потом кусать локти, что чего-то недоделал, недописал, да и приложил недостаточно усилий. Остаётся только тяжело вздыхать. Зато вместо Сона каждый день приходит Чонвон и тащит вкусную домашнюю еду; они ненадолго выходят прогуляться по вечерам, а днём смотрят развлекательные шоу, чтобы совсем не умереть от скуки и безделья. Пока Ян чистит яблоко от кожуры, Юн черкает у себя в блокнотике человеческие линии. Чонвон не знает, что чувствовать, когда в комнате стоит тишина; ощущение, что присутствует какой-то комок невысказанного, но какой – понять не может. Его жизнь двигается по кругу, он даже остановиться не в силах, ведь знать, что будет дальше – напрочь отказывается. Вон не допускает и мысли о дополнительных планах, знакомстве с новыми людьми, дружбе с кем-то незнакомым ему, когда у него под боком есть тёплый (пусть и потихоньку умирающий) Джейк. Умирающий? Это для него бездарное, отвратительное, чужеродное слово. Он его ненавидит всей душой. Джеюн замечает, какими резкими стали чонвоновы движения, потому отрывается от рисования и кладёт бледную руку поверх его. Заглядывает в глаза, пытается найти в них ответ на свой вопрос, но Ян иногда бывает слишком хорошим актёром. Он глупо улыбается, разрезает фрукт напополам и протягивает половинку Шиму. Тот хмурится, но яблоко берёт; спрашивать не спешит, ждёт, когда Вон начнёт сам. — Как Сонхун? Джейк приподнимает одну бровь, застигнутый врасплох неожиданным вопросом. Задумывается; бросает блокнот подальше в тумбочку и пожимает плечами. — Наверное, ужасно. Сомневаюсь, что меня послушали, когда я сказал, чтобы он позаботился о себе. Чонвон понимающе легонько кивает головой; ложится на свободное место и начинает играться с чуть вьющимися волосами друга. Юн заметно расслабляется, некая его скованность исчезает. — Кажется, ты был бы таким же. Иногда ты чересчур дотошный, знаешь? Шим приподнимает уголки губ; внимательно смотрит на Яна, который дня три назад покрасился в выжигающий глаза ярко-красный, но чего греха таить – ему понравилось. — Бесспорно. Ты слишком хорошо меня знаешь, Чонвон-а. — К слову, как у тебя на любовном фронте? Джеюн давится воздухом; широко открывает глаза. — Что? — Извини, я слишком резко сменил тему? — Да не то чтобы. Ну то есть, да, резко, это было неожиданно. Ян смеётся своим кристально-чистым звонким смехом; Джейку мерещится ненадолго, как по стеклу расползается трещина. — Прости, правда, я обязан был спросить. — Да ничего. Смех прекращается, Вон начинает смотреть слишком серьёзно. Юну становится жутко некомфортно под этим пристальными взглядом. — А если честно, Юн-а, тебе нравится Сонхун? Ты когда-нибудь задумывался об этом? — Я не хочу, чтобы он привязывался. — Шим Джеюн, я спрашиваю не об этом, ты ведь знаешь. Джейку слышится, как капает вода из-под крана в душевой, как из коридора доносится звук проезжающей коляски, как скребутся чужие ногти о покрашенные стены; настолько тишина в комнате – оглушающая. Скажешь слово и барабанные перепонки разорвутся. Ян дышит спокойно, размеренно; не тревожит, не переспрашивает, даёт пространство для обдумывания и, наверное, Шим ему за это благодарен. Но всё ещё сохраняет молчание. — Спустя три дня, когда за окном солнечно, Вон пишет, что немного задержится, потому что срочно нужно бежать в деканат. Джеюн лишь желает, чтобы тот был аккуратен на дорогах и не торопился так сильно, время ещё есть. (Чонвон хотел бы крикнуть, что времени нет, но упорно смолчал) Стрелка на часах показывает только начало первого; наступает время обеда, но Шим решает его пропустить и поесть попозже. Он мелким шагом разгуливает по коридорам на первом этаже, заворачивая в тот, где они с Паком впервые после знакомства полноценно побеседовали; осматриваясь по сторонам, проводя кончиками пальцев по идеальным стенам, проходит мимо диванчиков и краем глаза замечает знакомый силуэт. Наверное, его глаза загораются, подобно вспыхнувшему от одной спички огню. Он почти налетает на него, уставившись во все глаза, прячет улыбку в воротнике тёмной водолазки и хочет было протянуть руки, но сдерживается. Присаживается рядом, следит, как красиво и точно солнечный свет повторяет каждый изгиб его тела. — Сонхун-а. Названный обращает внимание на Джейка и копирует лучезарную улыбку, но ничего не говорит; говорящими остаются лишь его глаза. — Ты ведь сказал, что не придёшь на этой неделе. В ответ – несуразное молчание. Джеюн немного расстраивается, погружается в себя, когда видит, как Пак Сонхун лишь встаёт и удаляется в сторону приёмного покоя, не удостоив ни одну фразу ответом. Он вслед за ним плетётся в свою палату; в потерянных чувствах дожидается прихода Чонвона. — Через неделю, когда до Рождества остаётся пять дней, Хун пишет, что все экзамены сданы от твёрдое «отлично» и у него наконец появляется свободное время, чтобы прилететь к нему, но Джейк ничего не отвечает, всё ещё пребывая в расстроенном состоянии. Бросает свой телефон куда-то под подушку, слушая, как медсестра щебечет о ежегодном празднике, который они устроят в больнице на Рождество. Юн бездумно кивает на каждое её предложение, даже не стараясь улавливать хоть толику смысла, потому что сейчас – мысли явно важнее. Её он переслушать всегда успеет. Она говорит то там, то здесь, Шим даже не поспевает за ходом её монолога; мысленно встраивает в цепочку дел: пригласить папу и Чонвона на праздник. А Сонхун, наверное, обойдётся, пусть сам тащится. В дверь чуть слышно стучатся, и Джин, утомлённая односторонним разговором, замолкает, идёт открывать и, удивлённая, отходит подальше, а затем вовсе выскальзывает в коридор, что-то крича. Пак проходит вглубь, останавливается у кровати, на которой Джеюн, распластавшись и не отвлекаясь на посторонние шумы, продолжает рисовать. — Ну кто там, Джин? — Я. Шим дёргается всем телом; удивлённо глядит на Хуна с красными от недосыпа глазами, сухими губами и усталой, но всё ещё красивой улыбкой. Обида вмиг даёт о себе знать; он отворачивается, хоть и сердце щемит, но гордость превыше всего. А Сон ничерта не понимает. Пак присаживается на краешек кровати, кусает губу от неловкости и не знает, как начать диалог с явно враждебно настроенным Джейком; а он ведь даже не знает, в чём провинился. — Джеюн-а, я что-то не так сделал? — Да, сделал. — Расскажешь что? Парень переводит обиженный (совсем чуть-чуть) взгляд на ничего не понимающего Сонхуна, и становится немного стыдно. Но сворачивать некуда. — Почему, когда ты приходил неделю назад в больницу, вёл себя так, словно меня не существует? Это обидно, знаешь ли. Я пока что не призрак. (пока что) — Что? У Сонхуна дёргается правый глаз. Джейку его жаль; наверное, он жутко устал после экзаменов, которые отняли у него все силы и нервы. — Джеюн-а, — его голос звучит.. жалостливо, — я не приходил на прошлой неделе, и на позапрошлой, и на этой. Меня здесь не было, ты же знаешь. — Что за бред? Я отчётливо видел тебя в коридоре. А потом – в голове простреливает молния; его не было. Тут бы порадоваться, но это будет означать одно – у Джейка начались галлюцинации, которые не сулят абсолютно ничего хорошего. Он всеми силами старается скрыть дрожащие губы и руки; слёзы так и норовятся брызнуть из глаз, стекая противными солёными дорожками на щеках. Мозг отказывается принимать ту реальность, где у Шима тупые видения того, чего не существует и никогда не существовало. Сонхун ждёт, ждёт, ждёт и не решается приблизиться, но потерянный, убитый, отчаянный взгляд напротив не парализует, а подталкивает к активным действиям. Он тёплыми руками вытирает мокрое лицо от слёз (которые всё же Джейк сдержать не смог), шепчет тихие слова поддержки и обнимает так крепко, что Юну приходится зарыться носом в шею, которая пахнет морскими ракушками, бризом и горячим песком. Джейк цепляется руками за рубашку Пака, чтобы сохранить эту реальность, чтобы убедиться, что это – не очередной галлюцинаторный бред, что всё – настоящее. Хун понимает, насколько парню сейчас откровенно плохо, потому молчит, лишь поглаживает одной рукой по спине, даря покой и эмоциональное равновесие. — Ты же сейчас реальный? Боже, скажи мне, что я не сумасшедший, умоляю. Голос на грани истерики. Он хочет дышать, но захлёбывается от воздуха и кашляет, кашляет, кашляет; кислород кажется ему раскалённым железом. — Ты не сумасшедший, солнце. Всё в порядке, я здесь. Дыши со мной, хорошо? (солнце) (блять, вырвалось) Джеюн кивает, старается дышать по счёту; чувствует мерную пульсацию сонной артерии и потихоньку успокаивается. Паника отходит на второй план. — У моей матери тоже так было, — тихо, почти беззвучно, но Сонхун всё равно слышит. — Расскажешь мне? (что с тобой) — Не сейчас. (желательно, никогда) Пак догадливо кивает, прижимаясь сильнее к волосам Джейка и незаметно вдыхая ежевичный аромат шампуня.

#

До Рождества остаётся день; все коридоры, приёмный покой украшают различной мишурой, звенящими игрушками и еловыми ветками (где-то даже умудряются развесить омелу), а в зале, где будет проходит торжество, наряжают высокую, пушистую тёмно-зелёную ёлку. Детишки радостно носятся в холле, предвкушая весёлое празднество; их смех, как пружинистый мячик, отскакивает от стен, раздаваясь в каждом тёмном уголке; его слышно даже в палатах через запертые двери. Джейк детское ожидание бы подхватил, поддержал, рассказал каждому о своих планах, да только сил-то нет никаких. И надежды тоже. С того рокового — ужасного, по ощущению, — момента проходит четыре дня, а у Шима не выходит из головы, каким избитым нервным срывом он был (и каким по-нежному добрым был сам Сонхун). Парень тогда остался на всю ночь, теснясь на чуть узкой для двоих кровати (и как они только помещались втроём?), успокаивающе гладил по спине, напевая незнакомую Джеюну песню. Стоит признаться, это возымело свой успех: дыхание выравнивалось с завидной скоростью, пальцы больше не тряслись, как у отпетого алкоголика, а воздух в комнате больше не казался едким настолько, что хотелось только выплюнуть свои лёгкие. Дыша в горячую шею, Джейк задумывался: это положительный эффект песни в комплекте с мягкими поглаживаниями или эффект его-Величества-Пак-Сонхуна? Каждый раз, когда он расслабляется, бедный мозг начинают атаковать несуразные, совершенно никчёмные мысли. Шим перебирает их, словно чётки, распределяя мысленно по шкафчикам и закрывая на ключ, но они всё равно, подобно слизи, просачиваются через щель, принимая гибкую, пластичную форму. Так, фрагментами он вспоминает безгорестное детство, которое пахнет песком с детской площадки, мамиными домашними сладостями, отцовскими чернилами (тот всегда любил писать для маленького Шим Джеюна новые сказки) и безграничным счастьем. Жизнь проносится калейдоскопом: на первой плёнке – первый их прогул с Чонвоном, первое вишнёвое пиво на двоих, первый скейтборд, которого Ян почему-то боялся, но с задором принимался помогать неусидчивому Джейку учиться кататься (пока сам с ветерком разгонялся на скоростном велосипеде); на второй – больница, морг, слёзы, опустошение и временный отказ от социума. Шим помнит то время слишком хорошо для того, кто постоянно пытался избавиться от этих печальных воспоминаний, но они живы (наверное, потому, что он сознательно хотел сохранить что-то о покойной матери; не её усохший вид, пустые глаза, потресканные губы, костлявые пальцы, а её до всего: как она бежала с ним под ручку в ближайший парк аттракционов, потому что ему было грустно, как нежно она обнимала папу, когда он чувствовал, что ещё чуть-чуть и крыша съедет от нагрузки окончательно, как она с радостью принимала каждого друга в тёплый дом, где благоухающая атмосфера буквально лилась из стен). Тоскливая улыбка трогает лицо. Прикрывая веки, перед глазами он видит третью плёнку. Она, по его мнению, самая чарующая и волнительная. На третьей – он, джентельмен, самый красивых парень и Его Величество – Пак Сонхун. Чёрт знает, что он забыл в его, джеюновых, воспоминаниях, но не признаться, что сердце бьётся чуть быстрее нужного, — подобно греху. Шим иллюзорно чувствует чужие руки на своих плечах, спине, в волосах, мягко их перебирающих, где-то поблизости слышит очаровательный громкий смех, который хочется записать на старые кассеты и переслушивать мутными, тёмными вечерами. Без конца задаётся одним-единственным вопросом: почему Сонхун появляется именно в переломный момент его жизни? Кто-то сверху решает, что пора исправлять свои ошибки? Что ещё одна трагичная смерть бесполезна, бессмысленна и совсем-совсем не нужна, поэтому следует сделать её не такой мрачной? Какой вздор. Какая бессмыслица. Неужели только один человек способен привнести в его смерть что-то светлое, подобно первой зажегшейся скорбной ночью лампочке? Нет. Ни за что. Как бы ты ни любил, ни лелеял крохотную надежду, счастливой смерти не бывает. Она никогда не станет облегчением, никогда не станет менее мрачной, страшной и уродливой. Кажется, она будет преследовать тебя всю сознательную жизнь, потому что любой момент ты будешь старательно оберегать каждой крохой своего тела. По крайней мере, так считает Джеюн. И он не желает, чтобы большое, вместительное сердце Пака уменьшалось с каждым грустным взглядом на него до тех пор, пока не зациклится только на нём-единственном. Да только разве разум так легко подчинить себе и попытаться контролировать?

#

Утро выдаётся до жути суматошным. Шим разлепляет глаза, когда уже нет сил держать их закрытыми, да и смысл? Мельком слышит заразительный хохот детей из коридора и непреднамеренно уголки губ тянет наверх. За окном – снежный розоватый рассвет, толстый слой снега, напоминающий просеянную муку, и пышная ёлка, недалеко от ворот мигающая. Книжка, которую он пытался читать, чтобы немного отдохнуть после мозгового штурма, с характерным звуком падает на пол, когда Шим пытается встать с кровати. Сегодня ночью Джейк ворочался из-за слишком реальных галлюцинаций его почившей матери, которая тихо проговаривала слова поддержки вполне настоящим голосом, ходила по палате взад-вперёд, долго и пристально смотрела куда-то вдаль; такие потрясения не исчезают бесследно: под глазами пролегают чёрно-фиолетовые тени, губы немного засохли (ибо в его арсенале не бывает никаких гигиенических помад), а скулы стали ещё отчетливее с тех самых пор, как он в последний раз смотрел на себя в зеркало. Старается дышать ровно, не скатываясь в очередную истерику, праздник как-никак. Он помнит, как приглашал папу и Чонвона отпраздновать с ним Рождество, чтобы ни на секунду не оставаться в одиночестве, да и нужно постараться обеспечить компанию мистеру Шиму, дабы тот окончательно не впал в депрессивное состояние. Сонхуна он пригласить постеснялся (после такой-то разочаровывающей сцены несколькими днями ранее), но, на удивление, он самостоятельно изъявляет желание прийти и притащить друга. Краем уха слышит знакомую мелодию айфона и тяжело вздыхает. Он чертовски ненавидит телефонные разговоры, но спешит ответить; Чонвон та ещё болтушка (иногда). — Доброе утро, Маленький Принц. По ту сторону – далеко не Ян. — Ты? Тебе совсем нечего делать? — Ты глубоко ранишь моё сердце. Он слышит, как театрально Пак вздыхает, давит в себе смешок, оттого ситуация становится для него несколько комичной. — Прости-прости, так ты чего? Раньше никогда не было звонков. — Просто мне стало скучно. Я хотел уточнить, свободен ли ты сейчас, чтобы я мог приехать, и… — И? — И мы можем вместе подготовиться к празднованию Рождества. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ситуация не из нормальных, но разве Джейк когда-то любил обыденность? Да ни в жизнь. Сердце с убеждением соглашается, а значит волноваться не к чему. — Ты можешь приехать, я.. — понимает, что не хватает воды, ибо в горле всё пересыхает, — я свободен. — Тогда я мчу.

(что ты чувствуешь, джеюн? — спрашивает как-то чонвон)

что я чувствую?

наверное, влюблённость.

Джеюн никогда за свою короткую жизнь не влюблялся. Он не испытывал всепоглощающих эмоций, бабочек в животе, разливающегося тепла в солнечном сплетении, расцветающих бутонов где-то глубоко во всех оболочках сердца. Шим даже не знал (и совсем не понимал), каково это, когда ты чувствуешь внутри себя огромный спектр эмоций, которые ранее тебе были попросту недоступны; когда ты лежишь, думаешь-думаешь-думаешь, волнуешься, заботишься, и понимаешь, что эта забота не дружеская, а необъяснимо другая; она просто есть. А сейчас всё переворачивается вверх дном, словно песочные часы. Прямо сейчас он ощущает, что это значит – быть человеком с приятно-влюблёнными эмоциями, быть просто влюбившимся. И даже не знает, нравится ли ему, потому что в конечном итоге – он будет тем, кто нанесёт ножевую рану поверх, повредив, сломав, искалечив то, что гораздо глубже, чем какие-то органы.

(джейки, просто плыви по течению, малыш; ты заслуживаешь быть любимым и любить. мамочка всегда будет рядом)

Слова мамы из галлюцинаций врезаются в память; взрываются подобно атомной бомбе. Никто не мог успокаивать лучше, чем она, находить необходимые слова быстрее, чем она, понимать сильнее, словно на молекулярном уровне, чем она. Джеюну ужасно её не хватает, но единственное, что он может сейчас – послушать и отдать своё сердце в руки другому человеку. — Вечер наступает быстро и неожиданно; в гостевом зале уже вовсю играет рождественская музыка, в коридорах толпятся гости, о чём-то между собой переговариваясь и смеясь в голос. Официанты подходят к каждому, предлагают шампанское и закуски, а детям – фруктовый сок. Мистер Шим медленно попивает напиток, наблюдая за всеми у стены, пока Чонвон помогает Джейку завязать галстук. Сонхун с Джеем прогуливаются по коридорам, ожидая мистера Пака, чтобы перекинуться парой слов. Сонхун действительно приехал в больницу очень быстро. Всё время до подготовки к празднеству они лежали вдвоём на кровати, смотрели новый сериал от Netflix, так громко смеялись, что сестричка Джин заходила их поругать (любя, конечно); иногда прерывались, чтобы немного прогуляться под снегом, полепить снеговиков и поиграть в снежки. Пак невзначай мягко касался своими тёплыми ладонями холодных, замёрзших — Джеюна, который частенько любил выбегать наружу без перчаток. Джейк жутко смущался, краснел, что не оставалось без внимания, Сонхун не упускал любой возможности над ним подшутить. Шим легонько толкал Хуна в снег, якобы в отместку, а потом первый бежал его отряхивать, убирая снег с тёплой зимней куртки. Они сидели на скамеечке, ели мороженое (потому что дураки), а Юн, конечно же, не мог не обляпаться, словно его в это мороженое окунули; тогда Сон трепетно большим пальцем вытирал сладкое с щёк и не по-зимнему лучезарно улыбался. У Джейка чуть было не случился сердечный приступ. После обеда они, заледеневшие, окоченевшие, грелись под тёплым одеялом, пили горячее какао с клюквенным домашним печеньем, которое притащил Пак. А потом случился Чонвон, миллион его беспокойных сообщений в чат и ураганный приход в комнату. Тогда им серьёзно пришлось отлипнуть друг от друга и начать собираться к празднованию Рождества. Первое, что замечает Джеюн, когда заходит в зал – яркое, почти что ослепительное, мерцание гирлянд на нарядной, живой ёлке и, безусловно, шум. Балаган стоит невыносимый, но приходится сдерживаться, переводить бесконечные голоса на фон, куда-то на периферию. Ему хочется развернуться и уйти, но рядом – возбуждённый Чонвон, у которого блестят глаза от восхищения — его захлестнул по-настоящему детский восторг. Он быстренько осматривается, тянет юнову руку ближе к декорациям, дабы поближе на них посмотреть, запечатлеть на сетчатке, на фотокамере (Ян благоразумно принёс с собой полароид). Джейк без особого интереса осматривает зал, надеясь заметить знакомую макушку, но попытки проваливаются ещё на начальном этапе. Они делают совместные фотографии, пьют шампанское, которое приносит официант (в третий раз!), едят аппетитные закуски, но Юн всё ещё надеется неожиданно встретить, уловить хотя бы краем глаза сквозь землю провалившегося Сонхуна, потому что скучает, до ноющего ощущения в груди. Для него это – неожиданное открытие. Пак не объявляется спустя час, даже спустя два – никого похожего на него. Джейк заметно расстраивается, грустнеет с каждой минутой всё сильнее, настолько, что Чонвон больше не в силах его рассмешить, отвлечь, приободрить. Джеюн знает: он не должен портить праздник своим унылым состоянием, но ничего поделать с собой не может. К тому же, к его великому несчастью, начинается медленный рождественский танец (знал бы, что такое существует, под любым глупым предлогом бы предпринял попытку свинтить). Отлично, самое время почувствовать себя одиноким-несчастным-брошенным. На его спину медленно опускается чья-то горячая ладонь, а волосы опаляет тяжёлое дыхание. В нос ударяет запах морской солёной воды, обжигающих пляжных песков и пальмовых деревьев; в голове проявляется картинка спокойно-летнего отдыха где-то далеко на островах. Он вдыхает глубже, чаще, почти что задыхается; заполняет каждую клеточку тела знакомым ароматом до краёв. Откидывается затылком на чужое плечо, неотрывно смотрит в карие глаза и расслабленно улыбается, тут даже обида отступает на второй план. Сонхун переводит свою руку со спины, обвивая талию Джеюна, и головой прикладывается к его виску. Говорит что-то тихим голосом, что Шим не в состоянии расслышать, потому что в зале всё ещё непозволительно шумно. Пак замолкает, непроизвольно кусает корочку обветренных губ почти до крови, тянется к уху Юна и шепчет: — Ты не желаешь стать моим партнёром на этот танец? Глаза Джейка расширяются до размеров монеток; он кладёт свою подрагивающую ладонь поверх ладони Хуна, сжимает её чуть сильнее от волнения и еле заметно кивает головой. Сон смущённо-обворожительно тянет уголки губ вверх, поворачивает парня из прежнего положения, отступает чуть назад и в небольшом поклоне тянет руку в приглашении. Юн времени не теряет, потому что предчувствие, что песня скоро кончится, не отступает, потому протягивает свою в ответ. Свет в зале меркнет, остаются только сияющие лампочки на стенах и на ёлке; глаза Сонхуна горят так же великолепно и отчётливо, как зажжённые бенгальские огни. Они двигаются медленно, плавно, в такт музыке; Джеюн, легонько обхватывая парня за шею и сцепляя непрочный замочек позади, нерешительно переставляет ноги, потому что в жизни ни разу не танцевал (особенно медляк). Сонхун же напротив – чувствует себя в своей тарелке; движения его выходят немного резкими, но уверенными и стабильными. Шим прикусывает губу от смущения, оглядывая полный зал двигающихся людей, убеждает, что в этом нет ничего такого, что требовало бы повышенного внимания. Руки Хуна покоятся на талии неловкого Юна, сжимая её чуть крепче нужного. Это помогает сфокусировать взгляд на реальности. — Посмотри на меня, Джеюн-а. Джейку хочется провалиться под землю от того, как ярко наливается его лицо красным оттенком, потому что кровь прибегает быстрее обычного. Нестандартная ситуация. Он медленно поднимает свой взгляд и врезается в очаровательно добрые, манящие глаза Пака, в которых плещется безграничная любовь? Это завораживает. Совершенно не хочется отрываться; хочется лишь смотреть, впитывать, как губка, и – запоминать. Когда ещё такое будет? Шим подушечками пальцев мягкими, практически невесомыми, касаниями проходится по шее сзади, вызывая табун мурашек и эфемерный холод. Приближается всё ближе и ближе, пока не начинает опалять своим адски-дьявольским дыханием кожу чуть ниже подбородка. Сонхуну хочется умереть. Сейчас. От счастья, конечно же. Он склоняет голову пониже, чтобы быть на одном уровне с лицом напротив; их вдохи-выдохи переплетаются между собой так, что становится непонятно – где собственные, а где чужие. Пальцы впиваются в поясницу даже сквозь плотный пиджак, но Джеюн чувствует. Джеюн вообще много что чувствует, находясь с ним – его Величеством. Самое главное для него – ощущение перманентной нежности и тепла, когда дорогой сердцу человек находится от него на расстоянии вытянутой руки. Музыка обрывается внезапно; именно в тот момент, когда Сон приближается к заветной, желанной цели – обветренным, сухим губам; а Джейк прицельно останавливает взор на чужих, молясь всем Богам, чтобы это случилось поскорее, потому что почувствовать вкус паковых хотелось до безумия. Он тяжело и протяжно стонет от разочарования, кладя голову на сонхуново плечо. Хун только смеётся, всеми силами пытаясь скрыть досаду, и ласково треплет шелковистые волосы.

#

На улице почти так же романтично, как и внутри. Повсюду висят новогодние украшения, даже на заборы не поленились прикрепить. Джейк за руку тянет Сонхуна к скамейке, не проронив ни слова. Он точно помнит, как один из детей прикрепил тонкую веточку омелы на внутренний каркас. Шим своё отберёт. Вырвет, если придётся. Пак тянется следом, с интересом осматривая декорации. Покрепче сжимает холодные пальцы, потому что Юн снова выбежал без варежек, а на улице – проклятые минус пятнадцать и медленно валит крупными хлопьями снег. Он тянет на себя хмурого Джейка, заставляя того остановиться и посмотреть во все глаза на Хуна. — Ты дурной, признавайся. — Не понял. Почему это? Сон лишь хихикает; резко хватает Шима за локоть и заключает того в медвежьи объятия. Парень порывается разорвать, выпутаться, но остаётся без сил довольно быстро, а потому приходится смириться и вдыхать воздух с примесью морского; не то чтобы ему это не по нраву. — Ты ведь заболеешь, Джеюн. И куда ты так несёшься? Молчит минуту. Потом две. Поглядывает на часы, которые висят у основания крыши больницы и обречённо вздыхает: не успеет. — Теперь уже никуда. Сонхун отнюдь не глупый. Понимает, как меняется настроение Джейка-дурачка; считывает его на раз-два, тут даже ребусы решать не приходится. — А ты всё равно отведи меня туда. — Да зачем? — Потому что я хочу. Джеюн бы соврал, если бы сказал, что по телу не пробежал электрический разряд. Тут не то что разряд, тут целая электростанция. Он в благодарность мажет губами у подбородка и отворачивается; ещё чего – сверкать тут алым румянцем, хотя можно было свалить на мороз. Пак вновь очаровательно хихикает, подталкивает Шима сзади. Они останавливаются у самой дальней коричневой скамейки, которая наполовину заметена снегом; не существенная проблема. Только вот решимость вся испаряется, улетучивается мгновенно. А вот это уже – проблема. Сонхуну бы прочитать чужие мысли, понять, о чём Юн думает, когда перебирает от волнения свои пальцы и закусывает и без того сухие губы. Он нерешительно подходит ближе, улыбаясь уголками губ, потому что уверенность хочется передать всю, до единой капли, без остатка. Вместе с щемящими чувствами. — Ты хочешь потанцевать? Джейк выдыхает и (почти) впервые светло смеётся. Отпускает волнение, напряжение, тревогу и страх. Набирается смелости уничтожить расстояние между ними за один большой шаг, положить красные замёрзшие руки на его-любимые-сонхуновы-плечи, посмотреть в ореховые глаза и дать (позволить) себе утонуть. — Я хочу тебя поцеловать. Хун не успевает ничего ответить, потому что Джеюн не всегда такой боевой. Он целует его прежде, чем тот осознаёт. Целует со всей нежностью, что у него копилась все эти месяцы в сердце; целует так, чтобы вложить все те чувства, которые терзали, прорывали плотину и мешали здраво рассуждать; целует так, чтобы ни в коем случае не пожалеть о том, что позволил остаться рядом. Сонхун обхватывает руками румяное лицо и немного увеличивает напор, решает: его влюблённость так же сильна. Во рту – привкус шампанского, малиновой гигиенической помады и сладких конфет; в груди – лопается аорта, артерии, артериолы, ещё секунда и взорвётся сердце, подобно самодельной пороховой бомбе. У него внутри – трепещут безгранично чувства, разливаются, как патока; большего в своей жизни ему и не нужно, если его будут целовать эти по-прежнему обветренно-сладкие губы. Джейк на жалеет. Джейк ни за что не пожалеет, что поселил в груди весну.