Искажённая реальность

Перед внутренним взором вспыхнуло системное уведомление:

///Перегрузка сенсорных кластеров. Скачок напряжения в нейросети. Рекомендована диагностика двигательных функций.///

Ага, спасибо, кэп. Сама как-то догадалась, что меня конкретно тряхануло. Передо мной, в полумраке библиотечного закутка, вырисовались три фигуры. Ближайшая — Блетджетт. Он сидел на корточках, и именно его манипулятор служил мне подушкой. На его обычно дурашливом фейсплейте застыло выражение искренней тревоги, что пугало больше, чем угрозы его брата. Если уж этот весельчак стал серьёзным, значит, дело — шлак. Чуть дальше, вжатый в стеллаж, стоял Орион Пакс. Его голубые окуляры были непривычно яркими, почти светились в тусклом свете. Он смотрел на меня — не на Бойда, не на его разрядник, а именно на меня. И в этом взгляде читалась такая смесь вины, решимости и… страха? Да, страха. Только не за себя. За меня. Идиот. —... сканирование было глубже стандартного протокола. Ты лез в её сигнатуру, шлакоболт ржавый. Объясни, прежде чем я решу, что твои искра и корпус должны существовать раздельно, — голос Блоббойда холодный, как продувка жидким азотом. — Я уже сказал: профессиональный интерес. Аномалия в её энергонном поле не соответствует ни одному известному шаблону. Я хотел понять природу… — голос Ориона тихий, напряжённый, но с этой своей дурацкой ноткой упрямства. Пора бы вмешаться и остановить их. — Вы... «непереводимый кибертронский мат». Гордость за отечественную нецензурную словесность во мне всегда была непоколебима. Но для столь тонкой работы, как очернение Кибертрона на её же родном наречии с одновременной эвакуацией накопившейся злобы, пришлось задействовать их «собственный язык». Эффект превзошёл ожидания: услышанный поток брани привёл в состояние культурного ступора не только и без того шокированного Робокопа, но близнецов-отморозков. Видимо, их потрясло не столько лексика, сколько моя творческая самореализация. Удивительно, как система, которая успела перезапуститься за короткое время, проявила столь феноменальную чуткость и подобрала слова, максимально точно отражающие моё мнение о сложившейся ситуации. Конечно аристократки, таких глаголов не произносят — им положено элегантно хлопаться в обморок ещё до того, как смысл сказанного дойдёт до их утончённого слуха. Но сказанное не воротишь, а я не хочу второй раз за цикл падать на пол. Блок памяти заботливо отложил в своих недрах этот неприятный импульс и боль, и я теперь надолго запомню, чем закончился мимолетный приступ героизма. И что оставалось после этого? Как реабилитировать эго, которое и без того уже сравняли с асфальтом? Разумеется, лишь одно: величественно вскинуть манипулятор в повелительном жесте, дабы присутствующие перестали друг друга обвинять и немедленно заткнулись и, спасите их искры, даже не помышляли о каких-либо извинениях. А затем — твёрдой, чеканной походкой удалиться с поля боя. — Экси, ты куда? — растерянно окликнул Блет. Я не ответила. Просто развернулась и пошла прочь, вглубь лабиринта стеллажей. Подальше от них. Подальше от этого унижения. Конечно мне было больно и обидно! И для начала стоило успокоиться самой, пока я снова не забила кого-нибудь шахматной доской! Негодование и злость достигли такой концентрации, что единственным гуманным решением стал немедленный уход из библиотеки — исключительно ради безопасности окружающих. Блетджетт и Блоббойд наконец проявили долю разума и молча последовали за мной, словно я вела их на эшафот. И правда не далеко ушла. На Ориона я целенаправленно не посмотрела — ибо удостоить его взглядом значило бы признать, что он вообще-то заслуживает места в этой трагикомической сцене. И что этот разряд значился ему, а не мне. Виноваты все, но самый большой виновник здесь была я. Кто просил? Кто тянул? Просто кому-то захотелось сегодня примерить роль благородной спасительницы: закрыть Ориона собой, встать на защиту его достоинства. Всё ради прекрасного чувства дружбы — или ради того, чтобы наконец уравнять счёт за его многократное снисхождение к моим выходкам. Баланс сошёлся. Цена вопроса — моя собственная адекватность. Одно радовало, что электрошокер использовали на мне по назначению.

***

Ты идиотка. Внутренний голос включается на полную мощность, как только я выхожу на улицу. Прохладный воздух города обдувает корпус, но не остужает гнев. Дура. Ты где свои мозги потеряла? Зачем ты это сделала?! Потому что два амбала собрались его калечить. Это неправильно! Неправильно? Тебя ведь предупреждали держаться от него подальше. А ты полезла его защищать. Они могли ему навредить. Но навредили тебе! Внутренний монолог и обвинения не стихают, наоборот обостряет противоречия, из-за чего дорога превращается в пытку. Я стараюсь ехать ровно по привычному маршруту, не обгоняя и тем более не нарушая правила, а близнецы плелись за мой. Знакомые очертания здания наконец материализовались в поле зрения, и я, сбавляя скорость, трансформировалась. Шестерни мягко щёлкнули, пластины сдвинулись в привычную конфигурацию, вес вернулся в земную проекцию, но вместо того чтобы шагнуть под надёжную тень арок, я свернула в сторону, прочь от главного входа, туда, где гул голосов тонул в шёпоте ветра между глухими стенами. Мне нужно было пространство, чтобы ни один лишний датчик не уловил дрожи в голосе, чтобы никто не увидел, как я пытаюсь собрать себя по кусочкам, как перепаянный провод, и чтобы разговор, который назревал с каждым кликом тишины, прошёл без свидетелей. — Мы идём за тобой не потому, что нам интересно слушать, как ты перевариваешь собственную неуклюжесть, — раздался за спиной ровный, взвешенный голос Блоббойда. Выбей из гада извинения. Да с радостью. Но мне не дали даже слова высказать — чтобы как следует пропесочить этого бота и заставить его пожалеть о содеянном, — как вдруг его братец встревает с этим жалким: — Прости нас, Эксель, мы не думали, что ты так… отчаянно бросишься его защищать. О да, конечно. «Отчаянно» — это мягко сказано. Может, в следующий раз я просто лягу на рельсы, чтобы вы оценили масштаб моей самоотверженности? — Значит так, — выдохнула резко, собравшись с мыслями. — Слушайте меня, — говорю медленно, чеканя каждое слово. Процессор назойливо показывает одну и ту же ошибку, но я игнорирую его, — То, что случилось… этого не было. Вы поняли? Блоббойд тяжело переступил, и его наплечники отбросили длинную тень: — Мне опять повторить сказанное? — голос звучал ровно, без намёка на уступку. — Бойд, не надо... — отдёрнул брата Блетджетт. — Мы не подчиняемся тебе. Наш приказ — охрана, а не потакание. — Охрана? — я рассмеялась, но смех вышел глухим. — Вы прижали к стене архивариуса за то, что он задержал на мне взгляд! Навели на него разрядник, пока я ещё не успела понять, что происходит. И чуть меня не поджарили! Это не охрана. Это паранойя со спусковым крючком. — Да, ситуация вышла напряжённой, — нервно хмыкнул Блет. Ещё бы. Тыщ ват по корпусу — Но наши датчики зафиксировали сканирование. Не поверхностное. Глубинное. Орион Пакс может выглядеть как обычный клерк, но его доступы обходят стандартные фильтры. Мы действовали по инструкции. — Да, и я вполной мере на себе это ощутила. — Может тебя это чему-то научит, — буркнул этот... этот нахал! Да неужели? Научит чему? Физике в действии? Технику безопасности при контакте с идиотом? — Ты кажется не осознанаешь что натворил! — притупленный гнев, снова нарастал с прогрессией. — Ты представляешь что с тобой сделает мой опи? Да с моей подачей за такое тебя в плавильню отправят! Блоббойд не дрогнул. Только оптограни сузились. — Раз ты его бэта и думаешь, что тебе всё дозволено, то ты ошибаешься. — Если думаешь, что раз ты мне не подчиняешься и тебе дозволено так говорить, то ты ошибаешься. Хороша. Пауза. Блетджетт переводил взгляд с меня на брата, явно не зная, чью сторону принять. Его брат молчал, но эм-поле фонило раздражением. — Я ставлю ультиматум, — тихо, но твёрдо произнесла я. — Либо вы забываете о том, что случилось, и держите глосы за дентами. Либо я иду к Сейфгарду и рассказываю, как вы меня чуть не угробили! Выбирайте. Я развернулась и, не дожидаясь ответа, направилась к боковому входу для персонала. За спиной послышался тихий голос Блетджетта: «Бойд, она права. Давай просто… забудем». Ответа я не услышала.

***

Прошло несколько циклов, и время, словно заржавевшая шестерня в заевшем механизме, скрипело в пространстве моего существования, заставляя меня ежедневно натягивать на лицо маску безупречной аристократки, за тонким слоем которой скрывалась лишь леденящая дрожь ожидания неизбежной расправы. Я заставляла себя существовать в режиме полной прозрачности. Ни резких движений, ни необдуманных слов, ни попыток улизнуть без сопровождения. Если до этого я была взбалмошной леди с замашками сноба, то теперь превратилась в образцовую подопечную, чей процессор будто промыли священным елеем послушания. Я заставляла себя выходить из кварты, чтобы отметиться на общей частоте. Проходила мимо Трэйджа с лёгким кивком, не задерживаясь, но и не избегая. Улыбалась персоналу. Звонила Сейфгарду, спрашивала о здравии и делах насущных, тот от такой отзывчивости был только рад. Всё в порядке, я всё та же слегка невыносимая леди, ничего аномального. А сама внутри сжималась в комок при каждом системном оповещении. Особенно когда приходили вызовы из медблока.

///Входящий запрос: плановая диагностика корпуса. Адресат: Стиллет, старший медик.///

Игнорировать. Второй раз. Третий. Я отключала уведомления, ссылаясь на занятость, на плохое самочувствие, на что угодно. Лгала с таким изяществом, что сама себе поражалась. Плановая диагностика — это рулетка. Что, если разряд повредил что-то важное? Не здесь и сейчас, а на уровне кода? Вдруг при следующей диагностике всплывут ошибки, и Стиллет — эта стерва с холодными оптогранями и манерами нацистского врача — всё увидит? Она же меня на винтики разберёт. Или, того хуже, доложит Сейфгарду, что его непутевый спарк «подвергся внешнему воздействию неясной природы». И начнётся расследование. И найдут близнецов. И Ориона. И всех нас… Моя тщательно выстроенная иллюзия нормальности превратиться груду улик, за которой последует неизбежный и беспощадный конец. К счастью, я научилась виртуозно игнорировать мигающие уведомления, отворачиваться от любопытных взглядов персонала и растворять собственную панику в ровном, отточенном вентиляции... Цикл за циклом — никто не поднимал тревогу. Никто не подозревал, что внутри я медленно схожу с ума от страха, перебирая в памяти каждое слово, услышанное от Ориона. «Аномалия на энергонном поле». Что именно он засёк? То, что моя сигнатура отличается от типичной кибертронской? То, что внутри этого корпуса заперто нечто, не принадлежащее этому миру? Я не знала. И это незнание убивало.

***

Хрупкое равновесие моего существования было разрушено тихим, но неотвратимым сигналом в личной линии. Уведомление пришло через личную связь — тот самый канал, который использовался только для экстренных сообщений. Сейфгард, Трэйдж... и когда-то, целую вечность назад, сюда писал Скаттершот, чтобы запоздало извиниться за тот случай в игровом центре. Но сейчас на экране высветился другой идентификатор. Вернее, его отсутствие. Вместо цифр и символов — позывной: Орион Пакс. Мой манипулятор завис над голографическим окном на бесконечно долгий миг, парализованный внезапным, удушающим страхом. В голове всё ещё сидели его слова, произнесённые в библиотеке. Слова об аномалии в моём энергетическом поле, о странном, не соответствующем никаким известным шаблонам колебании, и чем дольше я смотрела на его позывной, тем сильнее разрасталась внутри уверенность, что он уже собрал пазл, что за моей искусной маской он разглядел чужеродную сущность. И это сообщение было лишь вежливой прелюдией к обвинению, к допросу, к неизбежному разоблачению, которое лишит меня всего, что я успела нащупать в этом чужом мире. Если бы он хотел меня сдать, он бы уже это сделал. Но он молчал. Даже когда близнецы прижали его к стене — он не сказал ничего конкретного. Может, он не знает? Может, он только подозревает? А может, — прошелестел внутренний голос, — он знает достаточно, чтобы понять: ты не опасна. Но достаточно, чтобы хотеть поговорить. Я снова посмотрела на экран. Палец завис над иконкой сообщения. Открыть или удалить? С одной стороны — открыв, я рискую подтвердить его подозрения. С другой — удалив, я рискую упустить нечто важное. Возможно, единственный шанс понять, что именно он увидел в тот цикл. Любопытство, этот древний и беспощадный паразит, в итоге оказался сильнее инстинкта самосохранения, и я открыла файл, позволяя его строкам развернуться перед оптикой.

«Эксель, мне нужно рассказать тебе кое-что важное. И извиниться. Я бы предпочёл сделать это лично. Если ты согласна — напиши, где и когда»

Я перечитала сообщение раза три, чтобы удостоверить саму себя какой квинтец развернётся если соглашусь на такое. Он правда думает что мы согласимся на это? Наивный Робокоп. Я металась по кварте, не находя себе места. Растения в террариумах безмолвствовали, не в силах дать совет. Спросить у Трэйджа? Исключено после того, что он выложил насчёт Ориона. Спросить у Сейфгарда? Самоубийство. Я чувствовала себя бесконечно одинокой и загнанной. Решение пришло оттуда, откуда я не ждала. В общем зале, когда я спустилась туда, чтобы просто сменить обстановку и перестать гипнотизировать сообщение, как вдруг — словно сама судьба бросила кость — в зале мелькнул знакомый силуэт. Энергичная, чуть дерганая походка, широкая улыбка, которая на миг дрогнула, едва он меня заметил. — Эксель! — Блетджетт приблизился, понизив голос до почти интимного шепота. — Как твое состояние? Мы с братом... в общем, мы никому ничего не сказали. И не скажем. Ты не думай, мы не совсем конченные. Охотно хочется верить. А ещё хочется с кем-то поделиться. Я взвешивала. На одной чаше весов — страх и паранойя, на другой — почти осязаемая нужда хоть кому-то довериться. Рассказать, просто чтобы просчитать риски. — Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как с шарниров падает гора. — Я это ценю, — а потом не давая себе время на обдумывания, произнесла следующее: — Пакс написал мне, — слова упали в пространство между нами тяжелыми камнями. — Он хочет встретиться. Говорит, должен рассказать что-то важное. Улыбка сползла с фейса Блетджетта, как краска под растворителем. Он отвел взгляд, понизил голос еще сильнее: — Это может быть опасно, Эксель. Очень опасно. А потом он оглянулся на потолочные сенсоры, и я поняла: разговор не для этого места. Мы двинулись через анфиладу залов, петляя, словно воры, пока не оказались в глухом закутке технического коридора, где стены гудели от труб, а камеры не могли их достать. — То, что я сейчас покажу... — он замялся, и в его оптике мелькнуло что-то несвойственное вечному весельчаку — настоящий, взрослый страх. — Это должно остаться между нами. Особенно от моего брата. Он... в общем, лучше ему не знать, что я тебе это показал. Я только кивнула. Блетджетт активировал наручный проектор, и над его манипулятором развернулась голограмма — зернистая, снятая явно скрытой камерой. Сначала на записи был какой-то зал — тускло освещённый, заполненный мехами. Много мехов, десятки, может, сотни. Они стояли плотной толпой, и в их позах читалось напряжённое ожидание... А потом толпа начала расступаться, как вода перед носом корабля, и из этого живого коридора вышла фигура. Он был огромен. Не просто высок — подавляющ. Каждая пластина его брони кричала о войне, о бесчисленных битвах на арене, где выживает лишь тот, кто готов разорвать противника голыми манипуляторами. Это была гора серого, смертоносного металла, возвышающаяся над всеми остальными. Массивный, грубый, словно высеченный из цельной скалы. Его шлем венчала знакомая, хищная корона, а на лице застыло выражение абсолютной, несокрушимой уверенности. Глубоко посаженные кроваво-красные окуляры сканировали толпу с холодным превосходством хищника, оценивающего стадо. Огромные наплечники топорщились острыми гранями, а встроенное в манипулятор орудие было не просто оружием — это была часть его сути, продолжение его воли. Я перестала функционировать на несколько бесконечных кликов. Ужас поднялся из глубины искры, заполнил каждую магистраль, хлынул в процессор ледяной волной. Я знала этот фейс. Я знала этот корпус. Я знала, кто был на голограмме — не из статей, не из закрытых каналов, а оттуда, из моей прежней, человеческой жизни. Из фильмов, где этот самый силуэт нес разрушение и смерть, где его имя воплощало саму власть. Лидер десептиконов. Враг автоботов. Враг моего представления о добре и зле, каким бы размытым оно ни было. — Ты знаешь его, — голос Блетджетта прозвучал откуда-то издалека, хотя мех стоял рядом. Я не могла ответить. Голосовой модуль отключился, парализованный страхом — тем самым, первобытным, животным страхом, который не притупился даже после переселения в металлический корпус. Мегатрон. Имя вспыхнуло в сознании раньше, чем я успела осознать, что знаю его. Тот, кто развяжет войну, которая опустошит Кибертрон. Тот, кто будет сеять хаос по всей галактике. И я с ним на одной планете. — Откуда ты его знаешь? — повторил Блетджетт, и теперь в его голосе звучала не просто тревога — требование. — Откуда эта запись? — выдохнула я, не отвечая на вопрос. Блетджетт помедлил. Его оптика скользнула по моему фейсу, немного медля с ответом. — Мой брат... он следит за ним. Восхищается, — мех выплюнул эти слова с плохо скрываемым отвращением. — Бойд верит в его идеи. В антиклассовое движение. В свободу. Он узнал, где тот собирает сторонников, и... пошёл туда. — Твой брат — последователь Мегатрона? — мой голос сорвался в истеричный смешок. — Вечно недовольный Блоббойд — фанат тирана?! — Тиран? — Блетджетт нахмурился. Шарк, сболтнула лишнего. — Неважно, — я попыталась взять себя в манипуляторы и успокоиться. — Зачем ты показываешь это мне? — Затем, что на этой записи есть кое-кто ещё, — Блетджетт провёл пальцем по голограмме, увеличивая изображение на одном из участков толпы. И мир снова рухнул. Я увидела знакомый синий корпус. Знакомые наплечники. Знакомый шлем, чуть склонённый вперёд — в жесте внимательного слушателя. Он стоял в задних рядах, и его оптика была устремлена на Мегатрона с тем же выражением, с каким он когда-то слушал мои рассказы о шахматах. Орион. Орион Пакс. Робокоп. Мирный. Архивариус. Мой случайный знакомый, мой горе-напарник по побегам, мой... И он последователь Мегатрона.