Канкан

      Крохотная гримерка, рассчитанная максимально на одного человека, вмещает несколько крупных зеркал, режиссерские стулья для танцовщиков и коробки, напичканные одеждой для сцены. В помещении царит полнейший бардак, что еле-еле освещается при помощи лампочек, встроенных в грубый пластик рам трельяжа. Сюда слабо доносятся звуки из наполненного людьми зала, которые в данный момент рукоплещут очередному красочному выступлению. Визги толпы переплетаются с музыкой и звоном бокалов, и эта смесь ненавистна до дрожи в руках. Орфей, скрестив ноги, наносит на лицо последние штрихи плотного макияжа, покрывает кожу словно маской и добавляет и так бледной коже холодный тон. На грустном, даже смертельно печальном лице блистают широкие стрелки с красными стразами, а контур губ давно зашел почти на щеки и подбородок, благодаря матовому карандашу. И, несмотря на образ радостной куклы, нацепившей на себя парик с пепельным блондом и макияжем, в темных, почти черных кошачьих глазах отсвечивает боль. Не острая, не закопанная глубоко внутри, но такая мерзкая, что, когда взгляд встречается в отражении напротив, хочется выблевать. Но Орфей живет так давно, оплел себя корнями и старается не вспоминать, что когда-то его называли Юнги. Сейчас он Орфи, Орф или как будет угодно. Мальчик, скатившийся по лестнице из жизни, где была приличная семья, постоянные деньги на карточке и друзья, в разноцветный и искусственный ад. Здесь он единственный танцор, в прайсе которого отсутствуют личные встречи с посетителями, чему безумно рад. Потому что мальчиков, чьи иногда безжизненные тела вытаскивают из специальных комнат, ему когда-то было до боли в груди жаль. Первое время выступали соленые слезы, видя очередного знакомого на руках охраны или менеджера, с бесчисленными синяками по телу, разбитыми губами, перепачканных в липкой жидкости и, порой, с порезами. Это место с прозаичным названием «Fais de beaux rêves» обладало аурой терпкости и боли, но здесь вправду исполнялись чьи-то мечты, а надежда других погибала. Орфей знает за какие заслуги он пока что неприкасаемый, но вот это дополнение «пока» висит на шее тяжелым камнем. Стук в дверь сработал автоматически — уголки губ приподнялись в его нелюбимой улыбке, обнажая маленькие выступающие зубки, которыми он бы хотел разорвать сонную артерию, но способен лишь на то, что бы забиться в угол. Вибрация, ощутимая и передаваемая по тонким стенам, отдается лишней болью там, где казалось бы, ничего уже быть не может. Но Юнги, то есть Орфей, все же хранит маленькую надежду. Надежду на безболезненную и быструю смерть. Как же страшно, когда у человека, что только открыл глаза утром, единственным желанием на весь день остается умереть. Но сейчас некогда об этом думать, потому что пора поправлять собственный сценический костюм с неудобным, цепляющимся обо все подъюбником. Его мраморной коже так идет алый, который он когда-то обожал, однако, теперь это — цвет его ежедневной маленькой смерти, когда добровольно-принудительно он одевается во все алое, завязывает шнурки на туфлях цвета крови, одергивает костюм и обязательно клеит кровавые блестки на лицо, чтобы сверкать в свете софитов. Ведь Юнги танцор сладкой мечты. На нем, как и положено, натянуты высокие черные чулки, обволакивающие чрезмерно худые ноги, прицепленные к кожаному поясу в тон. Это был бы секрет, который он не против скрыть под длиной юбки костюма, но с каждым новым аккордом обязан показывать всем, кто находится в зале. С каждым поднятием ноги, ее взмахом и полетом плотной ткани по воздуху, часть Мина умирает, а пустующее место заменяется сальными взглядами и грязью. И единственный выход в жизни — это небольшая трясущаяся лестница, которая дрожит от каждого тяжелого шага парня, поднимающегося на сцену. А пока занавес не успел подняться, у парня есть несколько секунд, чтобы вытянуть шею и продемонстрировать ее белоснежную кожу всем и примерить на себя самое главное здесь — отрепетированную улыбку. Сценический свет на миг каждый раз сбивает столку до тех пор, пока зрение не привыкнет к яркости, и Юнги расслабляется. Сейчас главный софит здесь он, на который смотрит забитый до ужаса зал. Своих зрителей он делит на категории, где первые — это случайные личности, располагающиеся за барной стойкой, воспринимающие все как шоу. А есть вторые, сидящие с голодными глазами и капельками слюны, скопившейся в уголках рта в томном ожидании увидеть юное тело, что прыгает по сцене в течение пары минут несколько раз в неделю. Они самые мерзкие, готовые выкупить парня, чтобы отодрать в темных, ублюдочных комнатах, сделанных под тон дешевых борделей из начала века с бордовыми стенами и громоздкими кроватями в стиле ампир. Но кошачьи глаза выискивают здесь только одного, успевая проходиться по всем сидящим в промежутках, пока голова парня крутится как юла в танце. И он видит. За столиком, подальше от сцены, сидит мужчина в костюме-тройке цвета мокрого асфальта и придерживает отблескивающий бокал с виски. Явно каким-то дорогим, которое Юнги чувствует каждый раз, когда сухие губы касаются его шеи в районе пульсирующей артерии. Этот запах алкоголя смешивается с терпким парфюмом и остатками нот сигарет. Излюбленное сочетание всячески напоминает о детстве, в котором так постоянно пахло от отца во время их игр. Последнее время Юнги танцует только для него, он ловит каждый взгляд и любое движение грудной клетки мужчины, который всегда рассматривает танцора и загадочно топит ядовитую улыбку в бокале виски. А минуты танца заменяют им разговор, Орфи не знает ничего о нем, но встреча двух взглядов заставляет думать иначе. Зрительный контакт с новым вечером сжигает между ними невидимые мосты до тла. И кажется, что очередной поворот к нему раскрывает душу, обнажая его на сцене окончательно. Он бы сгорел от стыда, но нечем. И соврет себе если скажет, что не любит эти минуты. Выпустить себя из клетки получается только тогда, когда занавес опускается и Мин может с чисто-грязной совестью вернуться в свою гримерку. Пальцы не могут справиться с застежками перьев, нервно дергают и буквально выдирают вместе с волосами, отбрасывая украшения на заваленный косметикой столик. Он хочет вырвать и ее, но француз тихо войдет в гримерку с минуты на минуту, а свой подарок он любит вынимать сам. И шанса изменить их правила безумной игры нельзя, хоть и неудобно. Парень поправляет чулки и пояс к ним, пока в голове щелкает что-то картинками с их последней встречи в каморке. Член неудобно сидящий в кружевном белье, трется при каждом движении о ткань и дергается на любые воспоминания о французе. В зеркале Юнги улавливает, как незакрытая до конца дверь толкается внутрь и на пороге во всей красе стоит — он. — Mon oiseau est incroyable aujourd'hui , — голос настолько глубокий и холодный, что у Юнги спирает дыхание. Ему страшно повернуться лицом и он обездвиженно смотрит через отражение. Ладонями упирается в стол, а зубы закусывают тонкие губы. Французский Чона настолько идеален, что если бы парень прокручивал все его речи через наушники, то кончил бы без рук. — Papa lui a-t-il manqué ? — Oui papa, — а вот язык Юнги слаб, он знает несколько простых фраз, которые гуглил после встреч с ним. Произношение крайне хромает, но любое слово, произнесенное на языке любви всегда вызывает неподдельную улыбку у его француза. Юнги опирается грудью на стол, демонстративно расставляет ноги, а руками зацепляет ткань юбки и тянет его наверх, чтобы лично продемонстрировать любимый вид Чона сзади. Француз закрывает за собой дверь, щелкает замком и свободными шагом приближается к парню. Обычно его руки сразу оказываются в области ягодиц парня, но сегодня почему-то очень хочется смотреть в глаза. Чонгук стоит сзади, так близко, что кожа ног хоть и в чулках, но чувствует твид брюк мужчины. В отражении большого зеркала напуганное лицо и ухмылка, не съезжающая с острого лица. Мужчина пальцами находит молнию костюма, расстегивая ее медленно, обнажает мраморную кожу и облизывается на каждый ее сантиметр. Многослойная ткань опадает на пол, а Чон ногой ее отпихивает подальше, чтобы не мешалась и не закрывала ни кусочка этого тела. Теперь на нем лишь чулки, блядский кожаный пояс и белье, женское, которое ему как-то подарил мужчина. — Черный тебе к лицу намного больше подходит, Орфи, — тянет довольно, смакуя имя на губах. Пальцами же открывает защелки от чулок, запускает руки под баску, нащупывая подушечками мягкие бедра. Юнги закрывает глаза, стыдливо опуская голову, но собственный член реагирует на касания так, будто это его первый раз. И задница сама подается немного назад, пока парень прогибается, чтобы прижаться к паху, где пряжка ремня царапает чувствительную кожу. Руки мужчины свободно блуждают по податливому телу и замедляются лишь тогда, когда пальцы останавливаются на искусственном камне, что украшает металлическую анальную пробку. Чон тянет ее совсем слегка, чтобы вызвать тихий стон, но не выводит. Играется. Не вынимает, но заставляет тело под собой дрожать. Юнги не может сопротивляться. Разум кричит об этом, буквально орет сигналами, но худое тело само решает, когда отдаться своему хозяину. И сил сопротивляться не найти. Он привык, достаточно, чтобы сейчас быть готовым принять его. Чонгук не очередной скелет в шкафу, он и есть тот подвал, в котором обычно они хранятся. Но Мину не страшно, вся проблема в том, что ему нравится. — Господин Чон, — парень закусывает нижнюю губу и ждет. Внутри все сжимается. — Что? — сладко тянет мужчина хриповатым голосом, а пальцы гуляют по спине, изучая каждый выступающий под кожей позвонок. Этот мальчик в его руках такой хрупкий, легко ломающийся. Он встретил его однажды, когда тот гордо и одним лишь взглядом готов был смешать француза с дерьмом, но сейчас, он котенок. Ластится так нежно, и готов припасть к ногам по первому приказу, а от былой натуры не осталось и следа. Только на сцене его взгляд вновь становится тем сучьим, родным ему, которым Чон так наслаждается. — Вы же знаете, не мучайте, — он глаза не открывает, жалобно тянет и ощущает, как пробка с легкой подачи чужой руки выскальзывает из тела с характерным звуком. Для Юнги это собственная война не только с ним, но и с собой. Желать человека, разрушившего всю его жизнь до основания, аморально, но парень готов сгореть за это на костре. — Прошу. Чонгук смеется, он каждый раз смеется на любую просьбу этого парня. И даже сейчас, пока справляется с ремнем и приспускает брюки до колен, все еще наслаждается слабостью. Он не змей искуситель, Чонгук намного хуже. Он отберет все, заставив поверить, что крошки с его рук — это самое ценное, что можно только получить. Так и здесь, когда-то Чон разорил одну семью, оставив единственного наследника ни с чем: без дома, без родителей и денег. Судьба — безжалостная сучка лишь к некоторым, но тем не менее, притащила с собой этого парня в бордель-кабаре. И француз держит его на коротком поводке от падения в самую бездну, где будут брать за несколько сотен евро каждую ночь все, кто приходит поглазеть, тайно сфотографировать, чтобы после подрочить дома и попытаться купить этого парня. Юнги уже висит буквально головой вниз, задыхается от стяжки на шеи, но жив только при помощи этого человека, который не даст даже спрыгнуть с моста. Поймает, окунет в ледяную воду, но все равно спасет. Жалость, стыд и человечность давно не несет в себе истинной ценности в мире, где каждый монах в храме разъезжает на новом мерседесе. Юнги давно ни во что не верит, потому что каждый раз, когда он молился о будущем, жизнь демонстрировала ему очередную позу, в которой ему приходилось у нее отсасывать. Обращаясь в моменты, когда его собственная семья разоряется еще на юных глазах, когда отец с матерью совершают двойное самоубийство, оставляя ничего не понимающего подростка, которого по чистой случайности из закрытой квартиры с дымом вытаскивает личный палач, даже тогда верил в то, ему помогут. И слабая надежда на то, что те холодные руки спасут из надвигающегося ада, разрушается, когда они же толкают болезненно в спину, а Юнги падает на колени возле порога в чертово кабаре. Орфи подается назад, когда чужие пальцы вновь тянут за пробку и она выскальзывает из тела и пачкает кожу вокруг горячей смазкой. Чувство пустоты сохраняется недолго, первые фаланги быстро купируют его в поисках чувствительной точки. Сложнее всего в такие моменты понять, кого ты действительно больше ненавидишь — его или себя? Его, как минимум, за разрушение личности, а себя за слабость и плохое сопротивление. Чонгук довольно осматривает тело перед собой, прижавшееся к столику так, будто это его спасет. По крайней мере, искренне верит. Мужчина обхватывает член у основания и медленно, с особым наслаждением водит влажной головкой по промежности, останавливается и давит ей на мышечное колечко, но не входит. Выжидает, упивается тяжелым дыханием и дрожью Юнги, а после неожиданным и плавным толчком входит до упора, одномоментно прикрыв ладонью рот пассиву. На что раздалось громкое мычание и попытка Орфи податься дальше вперед, чтобы соскользнуть с члена. Но не удается. Чон сам выходит, готовый играться со своей жертвой. Каждый помнит, что в детстве нравилось играть не с новыми чистыми и сверкающими игрушками, а с теми потрепанными, у которых уже нет одной конечности или пуговки, ведь сломанное равно дорогое, верно? — На тебя все в зале так смотрят и хотят, знаешь, — Чонгук не может ревновать, не имеет права, но в душе что-то трескается от мысли, как чужие слюни впитываются в столь дорогую кожу. И выдает без акцента, — Но сейчас тут только я. И всегда буду, Mon chaton. Гость плавится от температуры кожи, оглаживает ладонями и разрывает ткань по шву, что треском отдается в ушах. У него свой фетиш на этого парня, которого хочется окунать в боль и слезы, а потом прижимать к себе, когда начнёт ластиться. А тот обязательно начнет, и не по причине Стокгольмского синдрома, а просто потому, что больше ничьи руки не способны оказать ему ту нежность, что может именно он. Мужчина делает слабый толчок бедрами, проникает одной лишь головкой и останавливается под дрожащий выдох. Юнги бы и сам не против насадиться полностью, чтобы пережить острую боль как можно скорее, но тяжелые руки плотно сдерживают бёдра. Рука, резко вплетенная в чужие волосы, сжимает их крепко у корней, чтобы оттянуть голову назад. Чон раскачивается пару секунд и резким толчком заполняет парня до основания, а Мин вскрикивает от жжения, сжимается комочком, раззадоривая Чонгука этим еще сильнее. Мужчина отпускает голову, проходится ногтями по спине до красных полос и ладонью давит между лопаток так, что тело буквально приклеивается к твердой поверхности. Быстрые толчки не дают нормально ни вдохнуть, ни выдохнуть, Орфей чувствует, как внутри все горит, но остановить не может. Несмотря на то, как тело пылает, словно в огне, его возбуждение лишь увеличивается, стягивается внизу узлом так, что член до боли пульсирует с трепетом разрядки. Но смесь удовольствия, когда крупная головка проскальзывает по простате и боли от грубости толчков, не позволяет кончить. Мальчишка трясется, ноги подкашиваются, но Чонгук их наоборот раздвигает лодыжками, а свободной рукой придерживает бедра, при каждом толчке которые прижимает к своему паху. Его длинные пальцы утопают в податливых ягодицах, оставляя багровые следы. Они неплохо контрастируют уже на старых, пожелтевших синяках с прошлого раза. Для мужчины это некая метка о том, кому принадлежит этот мальчик. Чон слегка опускается, тянет длинную дорожку поцелуев по выступающим позвонкам, иногда закусывает кожу так, чтобы услышать слабый хрип меж частых стонов. Он за это заплатил когда-то авансом, позволив бесполезному существу жить дальше. Он его спас. Буквально, хоть и Орфей так и не считает, называя это проклятьем. В горле словно кровь булькает так, что дышать нечем. И парень однозначно не против сейчас окончательно задохнуться, чтобы не чувствовать как тело таранят так, чтобы доставить как можно больше боли. Но не только физической, а сгустки моральной, хлюпающей сейчас меж ягодиц. Щеки уже окроплены слезами, но монстру сзади этого мало, потому что надо брать все, за что ты заплатил. Юнги сдается, когда разрядка наступает неожиданно и он чувствует, как по собственному члену стекает белесоватая сперма. Размякает так, что если бы не прижимающая ладонь мужчины, то он бы свалился с этого гримерного столика на пол. Его гость не останавливается, наращивает темп до предела так, что через пару минут спускает внутрь обильно горячей струей. Чонгук выходит сразу же, пальцами подхватывает бумажный платок и вытирает остатки семени и смазки с члена, отбрасывая ту на пол. Он одной рукой придерживает парня, а сам нагибается и подхватывает брошенную пробку, обтирает ее об костюм и вставляет металл вновь внутрь Орфи, и сейчас он такой ледяной, что тело сводит в ужасной судороге. Как только отпускает парня, то тот сползает на твердый пол, опираясь на дрожащие руки. Мин смотрит с лютой ненавистью, подняв голову, что кажется, пламенем можно было бы сжечь. А на красивом лице слегка размытый макияж и блестящие под светом слезы, скапливающиеся на остром подбородке. Эмоций не остается хотя бы на малейшую реакцию, когда Чонгук достает из кармана пиджака несколько купюр и осыпает ими сидящего парня, упускающего момент, когда важные бумажки летят в воздухе, как снег. — Мой котенок, — крупная ладонь неприятно теребит волосы, а мужчина приседает на корточки, останавливаясь прямо перед лицом парня. — Говорят, что бездомные котики самые ласковые и верные. Не то, что эти породистые, да, Юнги? Ты ведь любишь своего хозяина? — Oui papa, — вызубренная фраза вылетает автоматически. Мин даже не задумывается над ней, потому что мыслить его никто и не заставляет. Вся его ценность в послушании, ведь кто будет любить кота с острыми когтями? А Чонгук любит. По-своему, конечно, но любит. Иначе бы позволил выпустить его из клетки в общее пользование. И любовь, она у всех своя, такая разная. Где-то нормальная, а здесь абсолютно больная. И первый, и второй ею однозначно страдают. Но без нее не смогут, как и без друг друга. Один надеется, что выздоровеет, а другой, что умрет. На лице Чона довольная, но уставшая улыбка. И вот, приведя себя в порядок благодаря большому зеркалу, мужчина молча удаляется, даже не взглянув больше на полыхающего болью Орфея. У последнего остаются силы на то, чтобы громко всхлипывать, буквально завывать в пустой комнате, с обидой вытирать с лица слезы и обнимать себя руками, ногтями впиваясь до капель крови. Сейчас проще заглушать все физической болью, чтобы мозг отвлекался и не думал. Опять же, никто не просит Юнги думать. Да и вообще, голову иногда лучше отключать. Он ведь не шлюха, потому что у него один клиент. Нет. Он разобранный на части ребенок, похоронивший себя очень давно.