Тонкости культурных различий

Тома всегда думал, что прекраснее госпожи Аяки нет никого в Тейвате. Белая Цапля Инадзумы — старательная, мудрая и упорная, она была идеалом, практически недостижимой звездой, при этом оставаясь человечной в своих небольших страстях и увлечениях вкусной едой и легкими романами. Конечно, Тома осознавал, что в полной мере оценить ее красоту не может, ведь никогда не смотрел на подругу и госпожу влюбленными глазами, скорее она была для него божеством, по недоразумению мира, родившимся в человеческом теле, а потом он встретил Аято. Он и до этого много слышал о молодом господине Камисато — от слуг в поместье, от людей острова Рито, от охранников и от торговцев. Часто их высказывания были не самыми лестными, что впрочем не очень его удивляло. Люди редко любят тех, кто каким-либо образом мешает им жить и хранить свои маленькие и не очень секреты. А старший сын клана настолько плотно занимающийся делами комиссии Ясиро, что вот уже пару лет появляется в поместье набегами явно не прохлаждался на своей должности привнося больше порядка и закона в жизнь простых людей. Он слышал о нем от родителей Аяки, принявших его в свой дом. Больше, конечно, от госпожи — та занималась им наряду с собственной дочерью, Тома посещал те же уроки, что и она, ведь, как оказалось его пропавший отец был родственником госпожи Камисато, по монштадским меркам — кузеном. Госпожа Камисато же, говоря о своем сыне, только горько качала головой, хотя во взгляде ее и светилась любовь. По ее мнению тот был слишком своеволен, хитер, изворотлив и жесток. Больше, чем то полагалось бы честному и благородному мужу, хотя и признавала, что нынешние времена, возможно, требуют подобного отношения. Аяка же по отношению к господину была более благосклонна. Для нее он был лучшим старшим братом, которого только можно было пожелать. Они росли вместе и были дружны, что не часто встретишь среди знати Инадзумы. Благодаря Аято, Аяке позволили заниматься боевыми искусствами, изучать дипломатию, направленную не только на внутренние дела клана, и именно то, что Аято всегда позиционировал сестру, как свою первую и незаменимую помощницу — никто в клане и подумать не мог, что однажды она его может покинуть. Благодаря Аято, Аяку растили наравне с ним, как наследницу клана, а не как чью-то будущую супругу, которая его покинет. Подобное можно было бы назвать ужасающим собственничеством с которым в Монштадте не стала бы мириться ни одна девушка, но Тома уже разобрался в местных порядках и понимал, что только поставив все так, Аято мог уберечь Аяку от нежеланных ею решений отца. А уж, что он сделал, чтобы тот настолько считался с его мнением, Аяка не знала, а Тома тем более. Что, впрочем, не мешало ему заочно относиться к молодому господину с огромным уважением. И опаской, что уж. И Тома был бы рад если бы их первая встреча произошла иначе, но боги рассудили по-другому. Молодой господин прибыл к ночи, когда и Тома и Аяка спали, по словам слуг навестил старшего господина и свою матушку, с которыми долго говорил, переночевал и рассветом отправился куда-то по поручению родителей, впервые за годы не навестив сестру. Вернулся он уже к похоронам. Там они и встретились. Он пришел к гробу, возложил цветы. Тома видел только прямую спину и руки в белых перчатках. Аяка рядом так сильно сжала его ладонь, задрожала, словно от холода, что Тома поспешил укутать ее в шаль, а когда поднял взгляд, то встретился с бесстрастным взглядом теперь уже главы их клана. Аято был похож на своих родителей больше, чем Аяка, но разлет бровей, тонкая переносица — действительно делала их похожими, не как близнецы, нет — но так, словно отражения в неверном свете луны. Но на тот момент он не показался Томе кем-то завораживающим, нет, лишь действительно достойным уважения, потому что первое что Аято сделал, это встал рядом с Томой, загораживая Аяку от чужих взглядов и та подалась вперед, уткнулась носом в его грудь, давя всхлипы. Он обнял сестру, уложив подбородок ей на макушку, спрятав за широкими рукавами своего одеяния, что-то зашептал, быстро-быстро на старом наречии, которое все еще давалось Томе с трудом, но по тому, как расслабились пальцы Аяки в его ладони, утешения ее брата достигли своей цели. — Уведи ее. — Через какое-то время скомандовал он Томе. Голос у него оказался приятным, а интонации ровными и спокойными, хотя на них оборачивались пришедшие «проститься» представители других кланов и шептались не скрываясь тоже. Он казался спокойным, но Тома хорошо умел чувствовать людей. Господин Аято был в ярости. — Хватит с них… и с нее тоже. Идите. Тома коротко поклонился, принимая приказ. Будь его воля он бы вообще не пустил Аяку на похороны, простилась с родителями она еще в доме, а подобные ритуалы, по его мнению, должны проводиться в кругу друзей, а не среди акул местной аристократии, лишь ждущих куда вцепиться побольнее. Но Аяка выстояла всю церемонию, которую Тома считал совершенно бессмысленной, и только к концу не удержала лица, теперь же он уводил ее в дом, а Аято остался там и судя по тому, как заледенела его призрачная улыбка, став похожей на росчерк гильотины, гостей ждал интересный разговор. Впрочем, Томе до этого уже не было дела, хотя все его существо хотело бы выжечь в памяти каждого из гостей, что то, что они сделали — недопустимо, но господин был прав, его внимания требовала Аяка. Ее стоило согреть, накормить и уложить, наконец, спать. Боги свидетели, после сегодняшнего, ей стоило хорошо отдохнуть. Ближе к ночи, когда все было действительно окончено, гости разъехались и поместье погрузилось в тишину, Тома вытащил из ящика стола приготовленную разноцветную бумагу и полчаса аккуратно складывал оригами, потом подхватил приготовленное вино, чтобы потом вылезти в окно на энгаву и спуститься сначала в сад, а потом по тропинке к забору, через который перелез оказавшись на обрыве. Небо полнилось тучами, луны видно не было, но ветер пригибал траву к земле. Тома сел на землю, выставил рядом на ровно срезанный пенек глиняную бутыль и небольшую чарку, уложил на колени мешочек с оригами и наполнил ту вином. Первую поднял молча и запустил руку в мешок. Достал оттуда ветряную астру из ярко-оранжевой бумаги, подставил ладонь ветру и та, повинуясь потоку, взлетела, быстро потерявшись в предгрозовом небе. — Вот ты где. Я искал… После третьей чарки и еще трех ветряных астр, Тома уже не был способен пугаться, только повернулся на полный неудовольствия голос, горько улыбнувшись. — Господин, тише. Сейчас может петь только ветер. Наверное, Аято мог бы разозлиться на такое своеволие, приказать вернуться, но он замолчал, как ему и сказал Тома. Подошел ближе и тоже сел на траву, правда поджав под себя ноги, а не свесив их с обрыва, молчаливо позволяя продолжать. И Тома продолжил. Четвертая чарка была вылита в пропасть, но лишь рассыпалась в ветряном потоке на сверкающие капли, а не упала вниз дождем. Вслед за вином ветер подхватил и бумажные сесилии, унося их вверх, в темное небо. Пятую Тома выпил сам, шестую предложил Аято. Тот прищурился, но молча выпил, а после протянул ладонь за бумажным цветком, чтобы тоже отпустить его в полет. Седьмая чарка вина тоже была отдана ветру. И только, проводив взглядом сверкающие в потоках ветра капли, Тома отпустил из пальцев последние бумажные цветы. Ветер вокруг запел еще сильнее, сгущаясь почти видимым потоком, рядом выдохнул сквозь зубы господин, который явно почувствовал чужое и до этого ему не знакомое элементальное присутствие, а потом все так же быстро стихло и на обрыв опустился звенящий штиль. — Так провожают в последний путь в Монштадте? Тома кивнул. В голове приятно плыло, то ли от вина, то ли от так давно не ощущаемого присутствия Анемо Архонта. Ощущение от потери которого за годы в Инадзуме притупилось, а теперь пролилось по венам вновь. Пролилось и снова потерялось, оставив за собой светлую тоску, ведь Тома был на чужой земле. — В Монштадте верят, что путь душ, провожаемых ветрами, самый легкий и безболезненный, ведь ветер освобождает их от тягот земных, а в ладонях Анемо Архонта больше не чувствуешь страха или печали, лишь опьяняющее умиротворение. — Думаю, я могу в это поверить. Ветер был… ощутим. Ты хорошо знал моих родителей? Тома помотал головой. — Госпожу. Я знал ее. Господина — нет. Она занималась мной и юной госпожой. Некоторыми вещами больше со мной, чем с вашей сестрой. Хотела… — Я знаю. Поэтому и искал тебя. — Господин Аято приподнял бутыль, проверяя не осталось ли еще вина, но та была пуста. — Аяку готовили помогать мне, а не следить за слугами и поместьем. — Тома видел, что тому тяжело даются слова, господин хмурился и уголок его губ дергался в ироничной ухмылке. — Конечно, она бы могла научиться, но сейчас нам понадобится ее талант договариваться с людьми, поэтому я вынужден просить тебя остаться. Несмотря на то, что теперь наш дом трещит по швам, а ты не инадзумец. Разумеется, твой труд будет щедро оплачен. Конечно, у Томы больше не было больше с собой вина, но вот в мешке он припас пару сэндвичей с беконом и капустой. Он делал их обычно для себя, никто в Инадзуме не стал бы есть что-то подобное, но так же Тома не знал более эффективного способа, чтобы успокоить кого-то, как накормить. — Я останусь. — Заверил он. — Ваш дом и клан слишком много для меня значат, чтобы я оставил вас в такое время. Если моя помощь нужна, я сделаю все, что в моих силах для того, чтобы помочь. — Протянул завернутые в бумагу сэндвичи, улыбнулся. — А вам нужно поесть. И поспать. Вы устали, больше чем кто-либо. Выражение лица Аято смягчилось. Почти незаметно, но из него ушло напряжение, едва заметная морщинка между бровей разгладилась, а взгляд потеплел и одновременно потускнел от теперь ясно видной Томой усталости. Если бы Тома мог, он бы увел Аято в поместье, нормально накормил, сделал тому ванну и уложил спать. Сделал бы все то, в чем сейчас господин нуждался больше всего, но он не мог. Тому бы просто не поняли и, в первую очередь, сам господин Аято. — Спасибо. — Кивнул тот, разворачивая подношение. Спросил, когда Тома уже хотел его оставить, хотя совсем не хотел этого делать. Нельзя оставлять человека в таком состоянии одного. — Присоединишься? — Конечно. — Тома выдохнул как можно незаметнее и снова устроился на траве свесив ноги с обрыва. Хотя бы это он мог сделать. Составить компанию. Занимался рассвет. Что ж, с ночи похорон все дни превратились в не прекращаемое сражение и то, что Тома ощутил это даже занимаясь только делами поместья, делало битву вовне, в которой принимали участие, теперь уже старшие господин и госпожа, только еще более отчетливой. Для Томы же все началось с банального — с продуктов. Может, что-то было и раньше, но до поместья не доходило, а у Томы было слишком много работы, чтобы вникать в то, почему господа возвращаются такими усталыми и злыми, их взгляды полны стали, а маска бесстрастности с их лиц стекает лишь когда Тома приносит ужин и чай. Главный дом Камисато был небольшим. На три общие комнаты, два кабинета, выход к онсену, ритуальную комнату соединенную с широкой энгавой, небольшую кухню и хозяйские покои в которых теперь жил господин Аято, комнаты Аяки, а те комнаты, что раньше принадлежали господину, отдали Томе. Он хоть и был удивлен, но не отказался. Присматривать за тонущими в бюрократии и усталости от не прекращающихся встреч и занятий господами так было гораздо легче, ведь у него тоже было много работы. Пусть сам хозяйский дом и был небольшим само поместье Камисато — это не только он, это еще огромная территория — огромный сад на обрыве, домики слуг, домашний храм, множество подсобных помещений, общая кухня, архив, тренировочные площадки, бани — все это нужно было содержать в порядке. В поместье проживало не меньше десяти человек занимающихся только поддержанием дома, еще тридцать человек были теми, кто занимался делами клана, включая охрану, и некоторыми особыми поручениями. Тома не вдавался в подробности их работы, но обеспечить быт всех этих людей был обязан. Это была его работа. Поэтому, когда вместо заказанной партии не скоропортящихся продуктов, что была оплачена заранее еще до похорон самой госпожой Камисато, прибыла едва ли половина и письмо с половиной суммы и извинениями, Тома удивился, но не сильно обратил внимание, подобное бывало — никто не застрахован от штормов. Запасов же в поместье хватало, тем более покойная госпожа всегда заказывала с горкой, но вскоре подобное повторилось и еще раз, и еще. И это уже было проблемой. Тома, конечно умел экономить, но сейчас не было объективных причин. Инадзума не голодала, просто отчего-то дела старых компаньонов шли не лучшим образом. Что ж, он сделал заказы не только у старых поставщиков, на те суммы на которые они теперь могли доставлять товар, но и у нескольких других торговцев, распределив между ними разные нужные заказы. Нужное он получил, но следующие заказы сорвались. Все торговцы не взяли денег — оправдываясь тем, что не могут достать товары, а все запасы предназначены другим домам. Самое глупое объяснение которое только можно было придумать. Тома знал, его меленькие друзья с Рито рассказывали, что корабли прибыли вовремя, что склады полны, и ни на одних воротах не висело объявлений кому предназначен товар, как это было принято. И Тома искренне не мог понять отчего торговцы решили не соблюдать соглашения. Клан Камисато всегда платил авансом, никогда не отказывался от заказов должного качества и всегда ценил добрые отношения со своими поставщиками. Вывод был только один — заговор. Против нынешних господ. Ведь крах начинается с малого? Верно? Тома был всего лишь управляющим. Он не мог сделать ничего сверх своих полномочий, с подобным должен был разбираться господин Аято, который с каждым днем выглядел все отстраненнее и держался только на фамильной гордости, не иначе, но в силах Томы было облегчить ему работу. В конце-концов он всегда нравился людям, и хоть многие продолжали звать его чужаком, но в их словах никогда не было злости или неприязни. Ласковая ирония скорее. Он не мог просить и приказывать клановым ищейкам и шпионам, не мог нагрузить шиноби дополнительной работой, те и так спали чуть ли не стоя, но в его силах было за пару недель собрать нужные сведения. Среди слуг других кланов, на еженедельные сборища которых он периодически заглядывал, не афишируя свой поднявшийся статус, а люди Камисато на этих сходках молчали, у детишек с причалов, у хозяев лавок в порту, с собаками которых он ладил на каком-то интуитивном уровне. Он задавал отвлеченные вопросы, но получал вполне емкие ответы, если знать что с чем связать. Конечно, все это были просто слухи, разговоры на кухнях и в садах, но это была база, на которую бы люди клана потратили бы куда больше чем пару недель, не имея связей и доверия там, где имел их Тома. Отдавая свои наработки господину Аято Тома все-таки немного нервничал, ведь он влез туда, куда не должен был. Тот внимательно изучил все листы, а когда поднял взгляд в нем на секунду смешалось столько всего, что Тома даже неосознанно сделал шаг назад, отступая. В нем были и злость, и скорбная ирония. Благодарность и толика уважения, и что-то еще, похожее на жадный огонь, отчего Томе захотелось отвернуться, пряча потеплевшие от прилившей крови скулы. Господин тогда так ничего и не сказал, но через неделю познакомил Тому с Саю, тем самым одобрив его выход на клановых шиноби и не только. Теперь Тома мог давать им поручения. Доверие, которого Тома не мог от него ожидать. И которое, которое никогда бы не смог предать. С того дня Тома часто ловил на себе взгляды господина Аято. Изучающие, внимательные. Тома никогда не прятался от них и не убегал, улыбался всегда в ответ, зная, что тому больше неоткуда ждать поддержки, кроме как от сестры и от него самого, приносил в кабинет господину что-нибудь сладкое в дополнение к обеду. Тот никогда бы не попросил и не взял сам, считая, что подобные вкусы не подобают главе, но всегда подчищал креманки до дна. Тома не мог выразить свою приязнь, благодарность и заботу к человеку поверившему ему, и делающему так много для сохранения клана, никак иначе, не хотел шокировать привыкшего к играм словами господина своей монштадской прямолинейностью человека проведшего детство в обществе привыкшем говорить словами через рот и действиями — прямо. Если бы он мог, то сказал бы — вы молодец, вы хорошо держитесь. Вы делаете все, что нужно. Вас уважают, вас любят. Ваши усилия приносят больше, чем ваши люди могли бы ожидать. Если бы местные приличия позволяли, то Тома бы сказал — вам стоит отдыхать. Больше, чем пару часов в день упав лицом на бумаги. Знаете, никто не будет вас бояться, заметив на вашей одежде кровь, и никто не осудит. Но он не мог. Говорить. Действовать — мог. И Тома старался своими действиями донести то, чего не мог позволить себе сказать. Для Аято в любое время дня и ночи была готова ванна, запас любимых сладостей и несколько комплектов чистой одежды на который можно было сменить точно такой же испорченный кровью костюм. Для Аято, как и для Аяки, Тома заказывал чернила и письменные принадлежности нужной фирмы и всегда с запасом и мастерил рубрикаторы, которые были удобнее при использовании, чем привычные и красивые, но весьма неудобные шелковые ленты. Но даже в действиях он был ограничен. Ведь Тома, с молоком матери впитавший, что открытое — закрыть, грязное — помыть, голодного — накормить, усталого — обнять, не мог полноценно проявить заботу. Аято не Аяка с которой Тома был ближе, он не поймет его стремлений проявить привязанность тактильно и Тома буквально бьет себя по рукам, чтобы не подставить плечо, не протянуть руку в жесте поддержки, не прогладить пальцами по предплечью в немом — все будет хорошо. Конечно, Тома понимает, что судит по себе, что господину Аято, совершенно не нужны такие проявления заботы, но что-то внутри подталкивает его коснуться, чего он конечно же не делает. А со временем сдерживаться становится проще. Тома полностью осваивается со своими обязанностями, что к восстановлению силы клана обхватывают все стороны его внутренней жизни, а господа довели свои планы до конца вновь встав на вершину политической жизни Инадзумы, не смотря на все сопротивление местной, весьма потерявшей в своих силах во время противостояния, знати. И эта размеренная колея в которую вошли его дни стала для Томы проклятием и осознанием одновременно. Раньше, когда все силы и все время уходили лишь на то, чтобы поддерживать возможность для всех работать на износ, Тома не задумывался о том, из чего проистекает его желание помочь господину Аято больше, чем того требовала ситуация. Отчего забота Томы о нем была столь необходимой, а краткая благодарность Аято, так много задевала в сердце. Влюбленность. Вот ответ. Что ж, никто не выбирает это чувство. Оно просто приходит, словно ветер, изменивший направление, и Тома принял это легко, хотя от того, что придется хранить это знание в одиночку и было грустно. Но и злиться Тома не мог. Разве что на себя. Аято не был виноват в его привязчивости, господин вообще никогда не должен был узнать о том, что Тома в него влюблен. Чувства — проблема Томы, не его. И еще… Тома бы никогда от этих чувств не отказался бы. Все же это дар. Самый ценный, для многих самый желанный в жизни. Для Томы — тоже. Пусть не взаимные, но принесшие с собой так много важного, цельного, теплого — чувства. И пусть позже они принесут и боль, и сжимающее горло ощущение ненужности сцепленное с невозможностью сказать господину Аято о том, как тот для Томы важен. Он это переживет, оставаясь рядом Тома сможет пережить последствия своих решений, хотя знает — это будет больно, ведь Аято имеет столько обязательств, многие из которых разорвут Томе сердце. Но это его выбор. Свободный. Все по заветам Анемо Архонта.