Тонкости культурных различий

Господин Аято все знал. Паническая мысль отдалась в затылок одновременно стыдным и сладким жаром, прокатилась вниз по позвоночнику подкашивая ноги и Тома осел на кровать, опираясь лбом на предплечье. Стало и больно и страшно одновременно. И обидно. Какой-то частью себя в которой гордости уже не оставалось ни на горстку моры, он бы хотел согласиться на то, что предложил ему господин, но другой частью понимал, что наверное сможет так, словно по приказу. Он был готов к не взаимности, понимал, что никогда его не будут любить так, как он бы этого хотел, знал, на что шел, но никогда и представить не мог, что придет время и он может получить то, чего так отчаянно желал. Еще и в такой искореженной форме — на обыденный вопрос, что Тома еще может сделать для господина, чтобы тому было легче, Аято ответил, выходя из-за стола и не изменившись в лице. «Ты можешь составить мне компанию в постели. И ты и я получим то, чего хотим.» Голос у Аято был ровный, губы, коснувшиеся щеки Томы, теплыми. И вышел он из кабинета раньше, чем Тома осознал и отмер. А теперь Тома сидел на своей кровати, задыхаясь от ужаса, обиды и одновременно какого-то вязкого предвкушения. Тома ценил честность, всегда, но в исполнении господина Аято она была слишком жестокой. Господин даже не подумал о том, чтобы смягчить свои слова? Наверное, Тома должен был быть ему благодарен. Тот ведь не стал лгать, сказал то, что думает. К тому же, может что-то из этого и выйдет. Пусть ненадолго, пусть по прихоти и из любопытного интереса. Господин правильно сказал — они оба получат, что хотят. Шанс все-таки и Тома был бы дураком если бы им не воспользовался. Конечно, он бы хотел по-другому, по любви, взаимной, но так бывает только в легких романах издательства Яэ, которые вечерами читает Аяка. В жизни все куда прозаичнее, бестолковее и с изрядной долей неловкости, со стороны Томы, конечно же. А вот господин Аято и слов-то таких не знал, не то что мог бы применить их к себе… Что ж, почему бы и нет. Их комнаты рядом, поэтому Тома просто одним резким движением стягивает майку и осторожно снимает жетоны — амулеты, испещренные знаками старого диалекта Инадзумы, подарок отца его матери, что служила в Ордо Фавониус, откладывая их на тумбу. Так и выходит в коридор, в конце-концов ему ясно дали понять, чего конкретно от него хотят. Да. Что ж, совместные ночи хороши и входят в привычку. Становятся чем-то постоянным, настолько, что Тома просыпается не в своей постели четыре раза в неделю и совместному сну не обязательно предшествует секс. Они могут обсуждать дела клана, новые вкусности, которые стоило бы заказать перед очередной игрой в сябу-сябу, торговые маршруты после отмены Охоты или организацию фестивалей и ярмарок, прежде чем лечь в постель и просто уснуть. И это сбивает Тому с толка. Он напоминает себе — не будь жадным. Это сложно, особенно по утрам. Тома всегда просыпается первым. Привычка — управляющий встает чуть позже рассвета. Рядом лежит Аято, завернувшись в одеяло по самый нос. Лицо его расслабленно, дыхание ровное и безмятежное. Тома едва заметно касается его волос, кончиками пальцев ведет по четким дугам бровей и лбу. Сердце болезненно сжимается от невозможного чувства, заставляя жмуриться и задерживать дыхание в надежде успокоиться. Напомнить себе в который раз — не жадничать. Все это происходит лишь потому, что Тома соблюдает негласные правила, которые никогда не были озвучены, но которые есть и нарушать их не следует. Чтобы все это, что заставляет его чувствовать болезненное счастье, не закончилось раньше времени. Но все хорошо пока он помнит об этом, верно? Дни идут за днями. Тома все больше включается в дела Клана теперь уже не только связанные с обеспечением и безопасностью поместья. Аято подбрасывает ему поручений и Тома справляется. Уроки покойной Старшей Госпожи не забыты им, все так же четки в памяти. Это даже иронично, думает он одним вечером, когда Аято нет дома. Тот занят разведкой территории на Цуруми, после того, как туман там опал, благодаря Путешественнице, Сёгун отдала приказ комиссии Ясиро — осмотреть земли на возможность постройки поселения. Старшая Госпожа, обучая его, передавая все эти подробные записи, которые так ему помогли, явно надеялась, что Тома однажды станет частью их семьи не просто на словах. Что ж, отчасти так и вышло. Тома не сможет покинуть их — никогда, что бы не случилось. По крайней мере, не навсегда. Однажды, когда счастливое время кончится, он уйдет… ему будет нужно время, чтобы смириться, чтобы заставить себя не просить того, чего ему больше не смогут дать, прежде чем он вернется обратно. Научиться… любить его детей. Ведь неизбежно одно — однажды в этом доме появится другая Госпожа, а после и младшие хозяева. Но пока, пока все хорошо. Главное — не жадничать. Об одном Тома забыл — расслабляться тоже было нельзя. В его руках бумаги. Он занимается всей корреспонденцией, связанной с вещами для дома, начиная от писчих принадлежностей, заканчивая вещами для мелкого ремонта, продуктами и текстилем. Неудивительно, что все накладные принесли ему. Но список, список заказанного и название магазина заставляют Тому отшвырнуть бумаги подальше, а потом вновь схватить их дрожащими пальцами, вчитываясь в пляшущие буквы. Список небольшой. В нем нет ничего лишнего, он для камерной церемонии, большого празднества не планируется, но он специфичный. Специальные конверты из бумаги на которую пошла древесина из юмимэру для приглашений, которые адресаты получат не менее чем за три месяца до церемонии, списки угощений, которые магазин поставит в строго определенное время, как и метры ткани, что пойдут на церемониальные наряды. Лист договора с Храмом Наруками, о жрице, что должна посетить поместье, дабы провести церемонию… Тома больше не может читать. Перед глазами плывет, пальцы дрожат, выпуская листы. Те рассыпаются по полу, но Тома не обращает внимания, в его ушах звенящая тишина, только ток крови стучит в висках. Он опирается на спинку стула, сползает вниз по сидению и только когда перед глазами плывут черные круги осознает, что на самом-то деле забыл дышать. Затылок жгло горячей злостью, ладони наоборот холодели от обиды. Аято даже не потрудился сообщить ему лично о предстоящей свадьбе, знал ведь, что Тома узнает сам, но… он мог хотя бы отнестись к тому что произойдет с уважением? Аято никогда раньше не давал ни малейшего повода думать, что он считает Тому кем-то не важным, не смотря на то, что никогда и не говорил о любви. Любые проблемы и ситуации были обсуждаемы, Аято всегда спрашивал его мнения, не отмахивался от аргументов, но… Тома хрипло рассмеялся, все это касалось клана или поместья, или их личного с ним быта, но с чего Тома взял, что Аято посчитает свой брак чем-то важным? Чем-то что могло все изменить? Аято мог считать брак просто сделкой, которая будет заключена из рациональных расчетов, судя по скромности готовящейся церемонии. Тома не обманывался, Аято никогда не был добрым человеком в нем всегда было достаточно жестокости и расчета, которые бы позволили ему даже не сомневаться в том, что все продолжится по-старому. Аято… да, но Тома не мог. Тома старался держать в узде свою жадность, но он всегда был верным человеком. И от одной мысли о том, чтобы делить любовника с кем-то вызывала у него отвращение. Он не знал, кого ему было жальче — себя, или эту неизвестную девушку? Вспышка боли и гнева улеглась, оставив после себя хриплый пепел болезненного смеха, ободравшего горло. Тома прикрыл глаза, эмоциональная усталость навалилась словно толща воды, по вискам потекли слезы. Тома ведь никогда не обманывался, знал кого любил, с кем жил и с кем делил постель. Знал, что однажды… и все равно оказался не готов. К тому, насколько это будет больно. Продолжать любить Аято. Тома шумно вздохнул, резкими жестами стер с щек и висков влагу и сжал зубы, пережидая приступ фантомной ледяной руки, сжавшей сердце. Хорошо, что Аято нет в поместье. Тома знал, что им придется поговорить, когда Тома вернется, но сейчас — сейчас он не был готов ни к обсуждению, ни к возможной холодности Аято, что несомненно будет связана с выбором, который Тома уже сделал. Сейчас Тома просто хотел домой. — Простите, госпожа, но корабль на Цуруми отошел полчаса назад. Аяка нахмурилась, раздумчиво постучала сложенным веером по губам. Улыбнулась успокаивающе заметно нервничающему от ее высочайшего внимания служащему порта, тот вздрогнул. — Когда отправится следующий? — Спросила она, раскрывая веер, чтобы спрятать улыбку, которая, видимо, все же вышла росчерком клинка, а не привычным для всех мягким взмахом крыла цапли. — Только через три дня, госпожа. Веер с щелчком и хрустом промороженной ткани схлопнулся. Служащий порта отодвинулся подальше, усиленно делая вид, что стал внезапно очень занят сопровождающими бумагами кораблей Ли Юэ. — Спасибо. Аяка поблагодарила его и, тактично сделав вид, что не заметила облегченного выдоха мужчины, отошла к краю пирса. Прищурилась глядя на темную воду, сложенный веер снова коснулся губ. Раз-два-три. Три дня. У Аяки не было трех дней. Вернее, она могла бы подождать, но… веер раскрылся, хрустнув ледяным крошевом, не хотела. Она была обеспокоена, напряжена и ужасно, до неконтролируемых крио проявлений, зла! И чем дольше она продолжала находиться на Рито, тем позже брат узнает об отъезде Томы, и тем позже она выскажет Аято все, что думает о его манере вести себя с близкими людьми. Чем Аято думал, когда решил, что сделать предложение Томе так, да еще и в ее и собственное отсутствие, будет отличной идеей? Фиалковой дыней вместо головы? Веер снова схлопнулся, ударил легонько в задумчивом жесте по губам, когда Аяка медленно выдохнув вновь обратила внимание на мирную, пусть и темную от глубины воду. Сообщение с Цуруми было уже постоянным, но редким. Не было нужды в ежедневных рейсах, как, например, на Сангономию, но это не значило, что она не могла добраться туда сегодня же. За те годы, что над Инадзумой довлел приказ Сакоку, они все привыкли прятаться, не используя свои стихийные таланты в повседневной жизни, чтобы ненароком, из-за привычных действий не попасться комиссии Тенрё, но теперь ее никто не ограничивал. Она не была обязана дожидаться корабля, чтобы добраться до Цуруми к брату. Хлопнула ткань юбки-колокола, когда Аяка шагнула с пирса вниз. Хрустнул, но спокойно выдержал ее небольшой вес, образовавшийся под каблуком лед, расползаясь по воде. Аяка шагнула влево и вправо, покрутилась на месте, постучала каблуком, подпрыгнула — раз-два-три, проверяя скорость нарастания льда и его прочность и, наконец, удовлетворенно щелкнула цепочкой веера, подвешивая тот на пояс. Что ж, до Цуруми ей придется пробежаться. С морозным ветерком. — Как думаешь, брат, что я обнаружила в поместье вернувшись из дипломатической поездки на Сангономию? Аято поднял на нее улыбчивый взгляд, так не подходящий его вечно ровному выражению на лице, но который всегда светился в его глазах, когда он думал или говорил о Томе и Аяке на секунду даже стало его жалко, а собственное злое ехидство, что гнало ее с Рито до Цуруми пешком по морю, царапнуло изнутри ледяными гранями. Новости, что она принесла, были далеки от того, что Аято мог бы ожидать, но перед внутренним взором тут же встала картинка, быстро заморозившая и чувство стыда, и жалость. В комнатах Томы, куда она буквально влетела, направляемая всхлипами прислуги царил хаос так не свойственный её обычно аккуратному другу. Разворошенная постель со следами подпалин на белье свидетельствовала о тем, что Тома был огорчен до потери контроля над стихией. Разбитые стаканы и графин с водой, выпотрошенный и почерневший от жара шкаф, одежда из которого валялась на полу и разбросанные бумаги вокруг стола, где-то надорванные, где-то с пепельными, прожженными отпечатками пальцев. Аяка присела, собирая разрозненные листы и вчитываясь. До конца. А не бросив на середине, как Тома. И только это спасло Аято от дуэли с собственной сестрой. Аяка даже представить не могла, что бы чувствовала и сколько разрушений причинила, если бы попала в ту же отвратительную в своей жестокости ситуацию, что и Тома, ограничившийся лишь своей спальней. Знала только, что одной комнатой дело бы не обошлось. Конечно, она все знала. Не про глупое завуалированное предложение Аято, которое было худшим проявлением инадзумской иносказательности, а про то, что именно связывало последние годы ее брата и ее друга. Как жаль, что она не решилась вмешаться раньше. Ведь они оба взрослые люди, прекрасно понимающие друг друга. Ха-ха-ха. Трижды. Она должна была вмешаться еще когда Тома, словно о чем-то что не требует пояснений, о чем-то совершенно естественном, сказал видя письма на ее столе с предложениями помолвки для Аято от семей трикомиссии, которые Аяка не успела спрятать, что даже детей ее брата он научится любить. Уже тогда она должна была… поговорить с Аято. Что с Томой нельзя так. Что ему нужно проговаривать, что он не понимает тонких намеков, но излишняя прямота — жестока? Объяснить Томе, что то, что Аято отдал в его право все поместье, как мог отдать лишь своей супруге, Госпоже Дома, это признание. В любви, в верности, в жизни вместе до конца и дальше рука об руку, но… Ее вина. Какого Томе было там одному? Читать эти документы? Сжимая бумаги в пальцах до прожженных отпечатков, сползая в кресле и беззвучно глотая слезы, пока воздух вокруг плавился от жара пламени? — Надеюсь ты застала приготовления? — Аято довольно улыбнулся, откладывая бумаги. — Как там Тома? Я решил доверить слова бумаге, в прошлый раз моя прямота была излишней. Решила поздравить нас лично? Точно. Как она могла забыть. Ее брат в чем-то совершеннейший идиот. С фиалковой дыней вместо головы. Аяка сморгнула видение, с хрустом льда расправился веер в ее пальцах. Аято тут же посерьезнел. — Не знаю. — Сказала она, прикрывая веером скорбную улыбку. — Тома, наверное, где-то на полпути к Монштадту. Он не дочитал. Спалил комнату и сбежал. Слуги сказали, что обещал вернуться. — Аяка хмыкнула и добавила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без эмоций. — А ведь он даже детей твоих решил, что будет любить. Когда вернется. Аято посерел. В лице он не изменился почти, но в глазах все отразилось. Аяка поспешила схлопнуть веер и подсунуть тот брату в ладонь. Тот заскрипел от его хватки, но выдержал — кристальная руда — крепкий материал. — Архонты… я… Аяка аккуратно обняла его за плечи. Пришлось привстать на цыпочки, да и обхвата рук было маловато, но брат поддался движению, склоняясь лбом к ее плечу. — Сейчас ты понимаешь, как это выглядело? — Спросила Аяка. Аято не ответил, только со свистом выдохнул сквозь зубы что-то утвердительное и виноватое. — Я уже договорилась с Бэй Доу. — Мягко поглаживая его по волосам сказала Аяка. — Нас заберут завтра, прямо с Цуруми и высадят не доходя до гавани Ли Юэ, у берегов Монштадта, там, где корабль не будет рисковать сесть на мель… Она не договорила. Аято, сгорбился еще сильнее, обхватывая ее руками, и Аяка замолчала. Брат редко осознавал, что повел себя, как полный идиот. Его жестокость всегда была продуманной и никогда не касалась тех, кто Аято был дорог. А сейчас… осознание сильно ударило по его эго. Аято выпрямился. Взгляд у него был больной и виноватый. Вложил в ее руки все-таки пошедший трещинами веер. — Мы семья. — Серьезно и глядя брату прямо в глаза, скала Аяка. — Я вас люблю. Тебя и Тому. Я хочу, чтобы у вас… у нас, все было хорошо. И если для того, чтобы вы были счастливы мне нужно будет пешком идти по морю, таща за собой тебя, вмороженного в ледяную глыбу, я это сделаю. — Спасибо. — Выдохнул ее брат. — Я… — Рядом с Томой у тебя вместо головы вырастает фиалковая дыня. А у него рядом с тобой слишком много жертвенности и излишней ответственности в мыслях. — Фыркнула Аяка пообещав. — Но мы это исправим.