Глава 1. Хор, маэстро и хормейстер
26 октября 2022 г., 19:11
Он аккуратно причесался, умылся, почистил зубы. Из зеркала, сосредоточенное и воодушевлённое, серьёзно поглядывало деловитое отражение. Юлар довольно вздохнул. Он был дьявольски хорош во всём, ну а уж завтра! Ого-го! Уже завтра он завоюет для хора первое место в конкурсе!
Воинственное отражение рьяно вытерлось махровым полотенцем и старательно пригладило торчащую на макушке прядь волос, которая тут же упрямо выбилась обратно. Да. Это — завтра, а сегодня только-то генрепа.
На генеральной главное запудрить мозги Рене, так, чтобы он не успел очухаться до самого выступления и не понял, что Юлар не выполняет всю эту вокальную гимнастику, предпочитая ей дела поважнее…
Потому что если он поймёт…
***
Уже с полгода голос Юлара всячески выпендривался, обретая свою завораживающую бархатную глубину и новый мужественный брутальный тембр, выдержанный, как хорошее вино, и наверняка способный в будущем гипнотизировать оба пола со всеми возможными вариациями гендеров, но по случаю самого начала процесса мутации внушал он одни только душевные сомнения и муки. Благодаря прозорливости и пугающе уверенному руководству блестящего хормейстера Рене («Просто Рене! Мне не сорок лет, ей-богу!») изменения происходили плавно и без человеческих жертв. Голос Юлара не шёл помехами и не бил бокалы. Но он, правда, всё равно звучал непривычно и смущал подростка. Тем не менее, Юлар был достаточно зол на мир, чтобы заставить его слушать себя и дальше, а Рене только поддерживал его в этом (будучи очень неоднозначным человеком, тайно полным смутно тревожащих амбиций). Кроме того, был ещё маэстро Тео («Просто Тео, будет сорок — поговорим об этом»). Маэстро Тео был лучшим человеком в жизни Юлара, его бесспорным авторитетом, примером, вдохновителем и кумиром; причиной тому могло бы быть что угодно, от неподражаемой музыки до элегантных светлых кудряшек, но пропал Юлар на том, как Тео было стоически наплевать на всё вокруг. Что бы ни происходило, он был максимально отрешён от внешнего мира, с высочайшей колокольни ронял колокол на любое неугодное ему мнение и озарял священной улыбкой вопросы, на которые не желал отвечать. Чаще всего маэстро можно было найти в онлайне. Юлар восхищался им и испытывал сердечную боль, не зная, как обратить на себя внимание такой недоступной и холодной персоны, поэтому старался изо всех сил. Однажды Рене, внимательно прислушавшись к чему-то, объявил хору паузу и неожиданно попросил Юлара спеть куплет незамысловатой песенки про паука. Озадаченный Юлар спел. Допевая последнюю строчку, он решил особенно тщательно вывести нужную мелодию, чтобы больше к нему не приставали, но, видать, немного перестарался и вызвал у учителя небольшой приступ суетливости. Рене пискнул, всплеснул руками, выронил дирижёрскую палочку, поймал её на лету. Замер. Громко сказал: «Мда!». Выразительно поправил очки, воззрившись через них в лоб испытуемого. Юлару это всё как-то не понравилось. — В чём дело? — осторожно спросил он. — Разве не попадаю в ноты? «Какую бы отмазку придумать, чтобы свалить отсюда, если что? Живот болит?.. Брат голодный?..» — Попадаешь! — подбоченившись, ответил Рене. — Только звучишь ты — не так! Юлар почувствовал неприятный марш мурашек вдоль позвоночника. Сейчас начнётся. Сейчас он будет… Объяснять. Объяснения Рене носили спонтанный, чудовищно информативный и весьма досадно пожирающий время характер. Он пускался в расписывание лекций по поводу чего угодно, поскольку обладал изрядным багажом знаний вообще во всех областях жизни, от музыки до генной инженерии, так что хористы частенько задавались вопросом: это они куда-то не туда зашли, или Рене работает не в то время и не в том месте. На генной инженерии всем до единого казалось, что всё-таки это они не туда зашли. Однако, на этот раз вместо объяснений Рене просто громко хлопнул ладонями по столу в качестве прелюдии к шокирующему объявлению. — У тебя ломается голос! — сказал он. Хористы взволнованно зашелестели, и Юлар почувствовал на себе любопытные взгляды, прохладно липнущие, как осенние листья к подошвам. Захотелось огрызнуться, но вдруг наступил ступор. В каком смысле — голос ломается?! А как же… А как же хор! Столько ставить голос, чтобы теперь всё накрылось тем самым колоколом? — И что?! Он вдруг понял, что ни разу не спрашивал, что будет, когда начнёт меняться голос, хотя этот момент обсуждался множество раз среди певцов, да и хормейстер, кажется, что-то рассказывал им… Судя по ропоту среди товарищей, Юлар решил, что остальные только что обнаружили ту же лакуну в знаниях. — А… Что случается с хористами, когда у них ломается голос? — нервно полюбопытствовал за всех Тынис. Он был самый любознательный. Все посмотрели на Рене, ожидая ответа, но того опередили. — Они превращаются в изюм, — безмятежно произнёс Тео, не отрывая глаз от фортепиано. Повисла микро-пауза. Никто не ожидал, что маэстро заговорит, — он вообще заговаривал в среднем раз в месяц. — Ничего подобного! — решительно возразил Рене, но дальше задохнулся от смеха: у него, как у любого артиста, было весьма живое воображение. Пока дирижёр отходил от весёлого бодихоррора под столом, Тео невозмутимо продолжил: — А некоторых хористов, у которых начал ломаться голос, больше никто не видел. «Совсем ссохлись, если отследить логику», — мрачно заключил Юлар. Впрочем, упускать бесценный, редчайший шанс поговорить с маэстро очень не хотелось. Вслух он сказал, выдерживая солидный, серьёзный тон профессионала: — А что случится конкретно со мной? Я буду петь? К страшному негодованию Юлара, что-то, что начиналось явно с «ты будешь жить» перебил Рене. — Поверь, уж ты-то не пропадёшь! — радостно пообещал он. — Сейчас я вам всё объясню!.. И он рассказал, под ненавязчивый аккомпанемент наигрываемой Тео темы, смутно напоминающей что-то из «Убить Билла», что если правильно учить вокалиста и наладить строгий режим, его голос вряд ли будет так скакать и прыгать, как у непевчих. — А уж я вас неплохо натаскал, как считаете?! — так звучал итог его лекции. Итог для Юлара был утешительным и обнадёживающим, и он решил продолжать стараться. Хотелось быть лучшим. Хотелось добиться всего и не дать никому что-то там про него, не дай бог. Да он бы убил за такое! Уроки, репетиции и выступления шли по-прежнему, и действительно, ничего страшного с голосом Юлара не происходило, и он постепенно расслабился и перестал так переживать на этот счёт. Вот так, когда по стране объявили конкурс с потенциальными кругленькими наградами для руководителей и отличными перспективами для вокалистов, Рене, просканировав стандартную пачку солистов своего хора огромными серыми глазищами, сообщил название песни и заявил: «Мы с вами её уже репетировали, и солировал Юлар. На этот раз будет так же! Мы только чуть-чуть переработаем исполнение, сами понимаете…» Все понимали. Закивали, вздохнули в характерном порыве единства. Юлар был первым и пока единственным счастливчиком из ровесников, кому приходилось испытывать на себе конкретно эту радость переходного возраста. И пусть это изменение звучало местами смешно и некомфортно, все отдавали себе отчёт в том, что скоро он будет самым самцовым среди маленьких ангелов. Что касается будущего солиста, все возможные неуверенности и невыраженные возражения Рене мгновенно пресёк одной заботливой улыбкой, предлагающей выбор: постыдно мямлить или благоразумно смириться, выбор, от которого зависела, очевидно, жизнь Юлара, как он ощутил шестым чувством. «А буду ли я жить?» — засомневался хорист. — Вот и чудно! — растаял Рене, увидев лживую улыбку в ответ и услышав самое агрессивное на свете «я сделаю всё возможное». В его глазах-сканерах так и светилось одобрение. Так что Юлар понял, что сделал правильный выбор, а потом как-то и втянулся в процесс нового формата… Кроме того, ему нравилась музыка в выбранной композиции, и он мог хорошо видеть со своего места, как Тео откровенно залипает на чёрно-белые клавиши. Видимо, такова была судьба.***
Поразмышляв, стоит ли идти одеваться или сначала позавтракать, Юлар решил набраться сил, чтобы голова не кружилась, и круто завернул из ванной в кухню, хлопком двери напугав засевшего там младшего брата. — Чего шумишь? — возмутился тот, дожевав бутерброд. — Ходит тут, даже не удосужился из пижамы вылезти… — Утра, — сдавленно поприветствовал его Юлар, и вдруг тоже возмутился. — Сам-то! — просипел он. — Только зенки продрал, а сразу к холодильнику! Кхм-кхм. Младший (по стечению множества обстоятельств тоже Юлар, с чем никто ничего никогда не мог сделать, а при любой попытке внести коррективы делал только хуже) неразборчиво мяукнул, зыркнув на брата. — Что-то ты хрипишь с утра, — заметил он, отодвигая свою тарелку от потянувшейся было за бутербродом юларовой руки. — Распеться надо, что ли? — Да нет, нормАЛЬНО ВСЁ, — спокойно ответил Юлар, и тут его голос сделал кульбит, перескочив на октаву выше. Будто так этого момента и ждал. Прямо этой фразы ждал. Густо покраснев, Юлар выпучил свои красивые глаза и в ужасе замер. Младший скептически посмотрел на него, нахмурившись. Ему стало ясно, что брату пришёл конец. Он тоже знал и немного боялся их хормейстера. Немного, потому что никакого отношения к хору не имел, разве что общался с некоторыми ребятами и попадался на глаза учителям. Хор мальчиков имени мистера Райнера можно было считать образцово-показательным. Особенным и даже элитным, вроде как. Несмотря на то, что Юлар-поменьше тоже пел и занимался вокалом у разных преподавателей, в другие хоры он не попал, потому что был конфликтным, и так и норовил кого-нибудь укусить, провоцируя звучание самых неожиданных и высоких нот. А в хор имени м-ра Райнера не взяли по данным — не прошёл отбор. Юлар очень долго переживал и даже, кажется, плакал из-за этой неудачи. Ведь брат легко прошёл экзамен, а он… Но потом жизнь свела его с маэстро Тео. Точнее, Юлар-побольше, который как-то странно себя вёл, завидев во дворе школы учителя, и чуть ли не за шкирку потащил близнеца знакомиться под каким-то мистическим предлогом. — Поздоровайся! — велел он, ероша свои дурацкие пёрья и суетливо одёргивая нитки с одежды. Младший, робея, встал перед маэстро Тео столбом и промолчал. — Так, — сказал ему Тео. Юлар-поменьше ужасно перепугался. К тому же, маэстро отбрасывал исполинскую тень, а из-за солнца в тот день не получилось разглядеть его лица. Громадный человек в белом выглядел авторитетно и жутко, словно древний призрак какого-то умершего священника. — ??? — ответил Юлар, не зная, куда деваться: ведь ни уйти, ни что-либо сказать вразумительное было совсем невозможно. — Похож, — заключил Тео, переведя взгляд с одного брата на другого. — Это Юлар, — объяснил Юлар. — Очень похож, — кивнул Тео. — Иди-ка, отдай журнал Рене. Младший так и не понял, почему эта маленькая просьба вызвала у Юлара такое отчаянное разочарование, как не понял и того, что от него хотят, но в итоге всё равно остался один на один с пугающим маэстро в белом. — Здрасте, — чувствуя себя полным идиотом, наконец вымолвил он. — Тебе нужно быть увереннее в себе, — улыбнулся Тео, даже как-то ласково. — Ведь сам понимаешь, сколько всего упускаешь, запутавшись в череде сомнений. Иногда нам требуется время, чтобы понять себя, и это нормально. Не пугайся того, что с тобой происходит, и никогда не бойся задавать вопросы тем, кто знает больше тебя и может пролить свет на губительные сомнения, развеивая их, словно туман. Ты не должен стать их заложником, ведь ты заслуживаешь самого лучшего: понимания, а самое главное, понимания со стороны самого себя. Когда ты можешь объединить собственное видение себя с чужими, ты складываешь большой общий паззл личности, синтезируя из разных граней, видимых под различными углами, с разных точек зрения, единое представление о своей форме, о том, что определяет твоё «Я». И это ни в коем случае не твои успехи и не твои неудачи. Это слияние всех твоих поступков, решений, мыслей, воспоминаний, каждая улыбка и каждая слеза, это весь твой опыт, который ценен независимо от своей окраски, негативной, позитивной или нейтральной. Именно их совокупность формирует тебя, как океан, сотканный из тысячи ручейков, и в самопознании ты должен помнить о том, что каждый ручеёк важен, но каждый затеряется в океане, став частью большого целого, имя которому — ты, Юлар. Ты не плохой и не хороший. Эти категории вообще не относятся к истинному положению вещей, так как и истина сама по себе не едина, она многолика. Ты должен отыскать свои и составить из них собственный прекрасный букет. Живи и радуйся жизни. Ты прекрасен потому, что ты — существуешь, и вселенная может узнать о себе больше благодаря тебе. О. А вот и твой брат. Ну, пока? Когда старший, с досады пыхтя от лицезрения уходящего вдаль Тео, который, поди же ты, только что непринуждённо болтал с братом, подошёл к Юлару, тот как-то причудливо, пришибленно выглядел, и по дороге домой всё считал травинки, покрытые вечерней росой, на вопросы отвечая односложно или странными словами вроде «не так уж это и важно». С тех пор утекло много воды. Юлар-поменьше не то чтобы стал увереннее в себе, но никак не мог забыть это «так». Прямо из головы не шло и иногда снилось. Старший же тот случай старался не упоминать лишний раз, потому что сразу начинал психовать. Вот точно так же он распсиховался и сейчас, попытавшись распеться и поймав целых три петуха зараз. — Матерь Божья! — каркнул он таким голосом, каким Божью Матерь звать попросту грешно. — Сегодня генрепа! Завтра выступление!!! Глядя на то, как драматически близнец вцепился себе в волосы, Юлар-младший утешительно проговорил: — Ты это… Не кричи так. Чем длиннее фраза, тем ты страшнее звучишь. Юлар мгновенно взвился на это, будто его ужалили. — Спасибо, а то ж я не заметил! — удручающе непохоже на себя саркастически парировал он. — Что же теперь делать… Я не могу явиться к Рене вот так вот. Я… Даже не представляю, что тогда будет. Я ведь не делал упражнения, и занятия пропускал. Как быть… Нет, я не могу пропустить этот конкурс! Это моя путёвка на сцену! — Твоя что? Ты ж вроде в рокеры хотел податься. — Что делать?! — Ты сядь, поешь, не нервничай так, — предложил Юлар. Старший окатил его волной надменных взглядов. — Ну конечно. Тебе хорошо, тебе не о чем нервничать, вот ты сидишь и просто ешь! А у меня на носу важное выступление, только вот я не могу даже говорить, не то что петь! Младший пожал плечами. А что он мог ещё сделать? Хм-м. Действительно. А что он… Может сделать? Старший брат порывисто выдвинул стул и сел, укладывая локти на стол в переговорном жесте. — А ведь и правда. Слушай-ка. Ха. Как это я сразу не понял. Юлар-поменьше напрягся и стал жевать медленнее. «Что-то не нравится мне, как он это говорит. Мне кажется, он там себе что-то не то понял, надо бы его разубедить, пока не натворил делов». — Точно. Так мы и поступим. Хе-хе-хе-хе. Это же гениально. — Юлар, ты чем дольше нагнетаешь, тем тупее звучишь. Что ты придумал? Юлар-побольше фыркнул и откинулся на спинку стула. — А вот что, — сипло проворковал он. — Ты выступишь вместо меня.
