Твои чувства

      Зонтик ассоциировался у него с подслеповатым, только родившимся котёнком, что носом тычется во все щели, не понимая, где вообще находится. Возможно, поэтому с ним оказалось так легко. Эта его очаровательная наивность позволяла окружающим открыться, не ощущая ни опасности, ни осуждения. Курон представлял его другим.       Когда Куромаку заявился к нему с дурацкой просьбой покрасить оградку на бабушкиной могиле, парень раздосадовано хмыкнул, выполняя. Но, когда двоюродный брат буквально через два дня выдал второе задание, Курон понял, что что-то не так.       Отпаивая его чаем на третий приход, парень впервые услышал имя Зонтика и, чего греха таить, мгновенно забыл. Слишком уж вскользь оно было упомянуто. За две с половиной недели, Курон успел починить почти отваливающуюся дверцу заборчика, постричь зачем-то и без того жухлую траву на могиле, услышать одно конкретное имя ровно тридцать два раза и окончательно понять, что что-то с Куромаку происходит. Последняя просьба старшего братца была благосклонно проигнорирована, выводя на нужный разговор.       Куромаку не мог без причины появляться в его квартире, поэтому из раза в раз находил бессмысленные задания, и Курон это понимал. Он бы тоже не смог.       По характеру они были слишком похожи и одновременно разные. Схожие взгляды цели в жизни, что выяснилось по дальнейшему общению. Но совершенные иные методы их достижения. Даже ханахаки, душащая цветочными бутонами изнутри, казалась каким-то объединяющим фактором. Или кураторство (у кого-то бывшее) над плачевными пациентами. В итоге, общение стало чем-то вынужденно-профессиональным, заключая почти дружеский пакт никогда не общавшихся ранее родственников. Хоть какая-то польза от этой злосчастной аллергии была.       Зонтик. Куромаку впервые решился рассказать о нём только на конец третьей недели. И говорил столь скупо, что из этих терминов, Курону лишь удалось сложить абстрактное впечатление и, как он вскоре убедился, сугубо ошибочное. Из общего потока чужого сознания и собственной фантазии сформировался этакий идеальный образ во всём прилежного и послушного, но при этом перспективного к излечению пациента с чистыми бирюзовыми глазами. Последнее, скорее было сказано на эмоциях, но куда больше выдавало отношение двоюродного брата к Зонтику.       Курон даже на секунду задумался. А как он бы описал Ару, если бы решился поговорить со своим единственным близким по духу родственником? Безалаберный, эгоистичный, агрессивный, выпендрёжник?.. Жаловаться он не привык, поэтому, наверняка нашёл бы более благозвучные и нейтральные прилагательные. И максимально поверхностные, чтобы точно никто не догадался, что творится в душе. А творилось достаточно.       Ару в первый же день знакомства продемонстрировал всю свою проблемность. Глухим он не был и, по сути, в сурдопереводчике не нуждался, имея возможность «разговаривать» письменно. А ещё, Ару владел языком жестов если не в совершенстве, то явно на очень хорошем уровне, чем благополучно выпендривался. Курон и сам «говорил» жестами вполне неплохо, но даже он иногда останавливался, вглядываясь в движения чужих рук, пытаясь понять незнакомые слова. Казалось, Ару нарочно использует эти сложные выражения, чтобы куратор его не понимал. И это… делало их общение интересным, совершенно не раздражая. Курону сложности нравились. А ещё ему нравился Ару, несмотря на разницу в возрасте.       — Сколько ему лет? — как-то поинтересовался у Куромаку парень. Тот на секунду запнулся, но вскоре ответил со своим напускным равнодушием:       — Двадцать.       — Хм… — протянул Курон, подсчитывая в уме, — у вас разница, прямо как у…       — Не смей сравнивать, — оборвал его Куромаку, — одно дело встреч… общаться со взрослой состоявшейся личностью и другое — с едва совершеннолетним подростком.       — Так ты хочешь с ним встречаться? — словно и не заметив камня в огород возлюбленного, спросил парень.       — Чт?.. — Куромаку, видимо не ожидавший такого вопроса, тихо кашлянул в кулак, подавляя спазмы организма.       — Ты сам это почти сказал, — неумолимо говорил Курон, отчаянно меняя тему. Почему-то ему очень нравились эти параллели между пока несостоявшимися отношениями брата с этим неизвестным пациентом и теми, которые он сам выстраивал буквально полгода назад. Курон тогда тоже не понимал, как вообще пришло к тому, что от одного только взгляда тёмно-зелёных глаз бросало в смущающий жар. Особенно сильно сердце заходилось в отбивании пульса, когда Ару, насмотревшись с близоруким прищуром на бланки для заполнения, надевал пару своеобразных круглых очков с зелёной оправой. От них его глаза словно приобретали более яркий оттенок и темные точки возле зрачка, делающие его похожим на раковину улитки, становились заметнее. Куромаку тоже часто говорил о глазах Зонтика. Ну, как «часто», пару раз за разговор упоминал их кристальную чистоту. По сравнению с его предыдущими отношениями — это было не редко.       Насколько сам Курон знал, первые серьезные отношения брата случились на втором курсе универа. По крайней мере, так сказал Куромаку, представляя Николь своим родителям. Самому Курону посчастливилось тогда сидеть в комнате за соседней, крайне тонкой стенкой. Просто выезжать в школу от дяди с тётей выходило быстрее. Подслушивать чужой разговор не хотелось, но заняться было нечем, а вай-фай, как назло, не работал. По крайней мере, чужая личная жизнь всё равно не покинула бы стен этого дома. Обсуждать услышанное, Курон ни с кем не планировал. Эти аргументы стали своеобразной затычкой для совести.       Рассказ был не длинным. Куромаку, по привычке, бросался однотипными сухими фразами. Из всего Курону удалось понять, что общаться парочка начала благодаря общему проекту, а позднее сблизилась на почве общих интересов. Курон лишь хмыкнул на такое объяснение. На Куромаку это было очень похоже — сближаться ментально лишь с теми, с кем его общение вынужденно-долгое. Наверняка, в пару к брату это девушку поставил преподаватель, не давая и шанса избежать взаимодействия. Вскоре бойкий голос Николь подтвердил его догадку. А также закрал сомнения о том, что эти отношения долго проживут. Слишком уж импульсивной и яркой звучала эта особа даже сквозь стенку. Словно весенний луч солнца, играющий на подтаявшем снеге. Слишком непредсказуемая, слишком неподвластная…       Курон вздохнул. Когда ещё в детстве они с Куромаку играли, приходя в гости друг к другу, парень в полной мере ощущал желание брата контролировать ситуацию. Приходилось подчиняться более взрослому ребёнку. Нельзя сказать, что игры от этого становились значительно хуже, нет. Но осадок остался. И Курон не был уверен, что это желание контроля покинуло характер Куромаку с возрастом. Оставалось только подождать, когда Николь вплотную столкнется с этим и, парень совершенно не сомневался, воспротивится.       Увидеть этого Курону, правда не довелось. Да, он по этому поводу особо не переживал. Его более волновали экзамены выпускного класса и обострение ханахаки на нервной почве.       А потом события полетели со скоростью света: госпитализация Куромаку и долгая стадия лечения; начавшиеся приступы, приправленные осложнениями; диспансеризация, работа в группе и с куратором; собственное кураторство, совмещённые с учебой и единственное яркое пятно, прогоняющее накативший морок — встреча с Ару.       Любовь нахлынула плавным и неизбежным прибоем, покрывая эмоциями здравые мысли. От осознания внутри всё переворачивалась, но как-то даже непривычно безболезненно. Сердце заходилось аритмичными приступами, прогоняя по телу кровь, напоминающую жидкую лаву. Краснел Курон довольно своеобразно — краснота щёк почти не касалась, зато уши пунцовели от души. Этот нюанс позволял сильно не палиться перед любимым пациентом. Правда, когда чувства начали бить через край, скрывать уже совершенно не хотелось.       На первое признание его почти отвергли. И главным здесь было «почти». Ару не давал конкретного отрицательного ответа, увиливая и говоря что-то о возрасте согласия и обратном груминге. Курон, правда, не особо понял при чём здесь парикмахеры для собак даже после объяснения. Последним аргументом зеленоволосого мужчины было всенародное осуждение. Сомнения о том, что подобное Ару вообще волнует, были слишком велики. Решив, что пациент так просто прощупывает почву на момент сомнений, Курон благозвучно объявил, что со стороны их парочка будет смотреться совершенно естественно, хотя бы из-за одинакового роста.       «Да и выглядишь ты молодо, — жестами объяснялся Курон, — моложе меня, даже… Старшая медсестра как-то спросила, почему меня посещает четырнадцатилетний подросток если детская поликлиника через дорогу?»       Ару на это заявление обиженно насупился, принявшись размахивать руками в малознакомых ругательных жестах. А Курон мысленно отметил, что так мужчина выглядит ещё более по детски-очаровательно.       Вторая попытка успеха также не возымела, хотя на этот раз аргументов было больше, пусть они и казались высосанными из пальца. Что-то про несочетаемость серого с зелёным, синдром Наполеона и непринятие социалистической идеологии. Последнее даже немного расстраивало, вот только Курон на это не купился. Третий раз был самым настойчивым, вызывая на лице зеленоволосого мужчины открытое недовольство.       А потом, Курон отступил, взращивая ментальную стену. Обиды не было. Это можно было назвать холодным расчётом. Привыкший к одному отношению куратора Ару никак не желал воспринимать откровенное игнорирование и холодность. Концепция пряника перешла в стадию кнута.       «Ты жалкий манипулятор, — изобразил жестами зеленоволосый мужчина, — думаешь, добьешься этим чего-то?»       Слова его были проигнорированы. Курон заполнял бланки лишь искоса поглядывая на пациента. Он едва сдерживал расплывающуюся по лицу умильную улыбку. Кипящий от гнева Ару оказался не менее очарователен.       «Поздравляю. У тебя получилось.»       Курон наблюдал всё искоса и лишь изогнул бровь, не совсем уверенный в том, что увидел. При этом Ару раздражённо сложил руки на груди, не желая продолжать однобокую дискуссию.       — Повтори, — произнёс Курон, полностью поворачиваясь к пациенту. Ару на это лишь тихо фыркнул, не разнимая рук. Условность того, что в этом кабинете они общаются лишь языком жестов, всё ещё существовала. И если Курон её не соблюдал, мужчина также не собирался идти на уступки. Упрямства в нём хватало на трёх ослов.       «Повтори,» — вздохнув, изобразил парень, ловя на себе победно-снисходительный взгляд зелёных глаз.       «Поздравляю. У тебя получилось, — махнул Ару и чуть покраснев, добавил, — я принимаю твои чувства. Давай встречаться.»       — Как ты себя чувствуешь? — внезапный вопрос Куромаку вывел парня из мыслей о прошлом. Возможно, его вид был задумчиво-тихим слишком долго, чтобы старший брат заволновался.       — Нормально, — коротко бросил Курон, почесывая кончик красного уха. Внезапное воспоминание о том, как легко после третьего признания удалось затащить Ару в постель, отдавалось внутри всполохами непрошенного возбуждения. Какой гладкой и горячей была бледная кожа, чуть красноватая на плечах и шее от бывшего загара. Как прекрасно на ней смотрелись яркие бордовые укусы принадлежности одному человеку. Как близко были глаза, подёрнутые поволокой, гипнотизируя своим зрачком-спиралью. Как голос, который никогда не составлялся в осмысленные слова, звучал страстно и чуть хрипловато. Как всё его тело мелко дрожало на кульминации, сжимая в железных объятиях.       — Точно всё в порядке? Он… не писал? — Курон удивлённо скосил взгляд на сероволосого мужчину. Насколько он помнил, его возлюбленный никогда Куромаку не нравился, поэтому вопрос звучал, как минимум, странно.       — Пока нет. А что? — недоверчиво протянул парень.       — И тебя это не беспокоит?       — Меня больше волнует тот факт, что это беспокоит тебя.       Куромаку мрачно покосился на содержимое кружки, отпивая чай. Курон зеркально повторил его жест. Разговор можно было считать завершённым.       Приятные воспоминания прошлого из-за этого сумбурного диалога выветрились, заменяясь неприветливым настоящим. Ару действительно не предупреждал заранее о том, что уезжает в другую страну по работе.       «Контракт на три месяца, » — всё-таки пояснил он, когда Курон затребовал объяснений. Хотя, правильнее сказать не «пояснил», а просто поставил перед фактом. Три месяца без почти ежедневных встреч, тактильного контакта и возможного продолжения после. Но поражало даже не это, а то, с какой лёгкостью Ару от всего этого отказывался. Говорил так спокойно и равнодушно, словно никогда не желал того, что происходило последние полгода.       Приступ наступил с подкатившей к горлу истерикой. Хотелось просто выть, пока из глотки рвалось влажное от желчи цветение. Горло саднило, дышать почти не получалось благодаря текущим уже из носа кровавым сгусткам, кашель сдавливал грудную клетку, собственные хрипы заглушали всё вокруг, ощущаясь почти надрывным воплями. С каждым несостоявшимся вздохом становилось всё хуже. Сквозь пелену стоящих слез виднелись лишь пятна. Одно, самое зелёное, отчаянно металось то появляясь близко-близко, то исчезая из поля зрения. А потом сознание отключилось.       Куромаку привёл Зонтика на пятый день, если считать от неприятного разговора. Одним своим видом внушая двоюродному брату, что чужой опыт кураторства пациентов с ханахаки ему ценно.       «А то совсем зачах,» — почти напрямую говорил взгляд мужчины.       Курон, желая подыграть брату и вывести его самого в нужное русло, как-то незаметно для себя увлёкся. Зонтик оказался хорошим собеседником. И только лишь когда за ним и Куромаку закрылась дверь, Курон почувствовал странное облегчение. Такое, которого давно не испытывал, словно удалось убрать из лёгких особенно большой бутон. Откуда-то взялось желание написать Ару. Даже несмотря на то, что Курон самолично на время восстановления после приступа заблокировал его везде, где только помнил. Сложно было сказать, как отреагировал на это сам виновник происшествия. Наверняка жутко обиделся, отзеркалив чужую реакцию. Ару всегда крайне остро реагировал на чужое отношение к своей персоне.       Курон вздохнул. Желание не пропало. Он вздохнул ещё раз, доставая из кармана телефон. Знакомое имя смотрело на него незнакомой аватаркой: самодовольное лицо с черными очками и кучей пафоса на фоне скалистой местности. Аж тошно было от всего этого довольства новой жизнью, сквозившей через экран мобильника. После разблокировки аккаунта обнаружилась неожиданная новость в виде кучи сообщений, датируемых ещё прошлым месяцем. Они всё уходили вниз, погребённые более важными СМС, ожидая прочтения.       Курон вновь как-то удручённо вздохнул, рассматривая короткие эмоциональные всполохи чужого беспокойства и длинные опусы с оправданиями и обещаниями обязательно вернуться по прошествию трёх месяцев. Было, конечно, приятно, но и не очень благонадежно. Однако, одно из сообщений заставило его на секунду остановиться, внимательно вглядываясь в чёрно-белые пиксели.       «Постараюсь выбить тебе билет на начало июля. У тебя же каникулы будут? Приедешь?»       «Тут такое озеро шикарное есть. С утками»       К сообщению крепилась фотография, с изображением водной глади и плывущей вдалеке стайки птиц.       «Ты ж, вроде, уток любишь? А я тебя люблю. Так что кормить их в одиночестве вообще не хочется. Так что приезжай»       «Приедешь?»       Это «А я тебя люблю…» отпечаталось на сетчатке, проникая вглубь мозга и дальше вниз к желудку. Объяснить иначе, почему в животе словно что-то изнутри щекотало, эйфорией растекаясь по венам, было очень сложно.       Курон незамедлительно набрал Ару. Возможно, стоило вспомнить, куда вообще зеленоволосый мужчина поехал и насколько велика там разница во времени. Но парень как-то не успел сообразить. В данный момент главное было увидеть знакомое лицо с, наверняка, уставшим, но не менее ехидным выражением. И, если ему сейчас ответят, то может быть, это только может быть, Курон сделал бы всё возможное, чтобы осчастливить окружающих. Да, хотя бы Зонтика. Будет хоть благодарность за восстановление душевного равновесия. При том, это не так уж сложно. Уж больно многообещающе и с некой затаённой надеждой голубовласый парень поглядывал на Куромаку.