Твой доктор

      Сейчас я могу долго смотреть, как ты спишь, но так получается очень редко. Обычно, стоит мне зашевелиться, ты просыпаешься, находишь мою руку и обеспокоенно спрашиваешь: «Что случилось?». Я отговариваюсь, что шея затекла и что пить захотелось, но по твоим глазам каждый раз понимаю: ты знаешь, почему я не сплю. В конце концов, укрываешь меня одеялом, ворча: «До начала смены ещё спать и спать».       — Доктор Салливан? — вздрагиваю от громкого голоса.       Зовëт медсестра. Рассеянно оправляю халат. До сих пор неуютно, когда меня зовут так. Да, я доктор. Диплом, по крайней мере, в этом уверен. Да, фамилия моя Салливан. Да, я работаю в клинике «Гарденс». Впрочем, по моему́ скромному мнению, «работаю» — сказано слишком сильно. Учусь работать. Так правильнее. Иначе почему я каждый раз влипаю в какие-то неприятности? То направление дам не на ту больницу, то перепутаю анализы, то вообще госпитализирую пациента, которого госпитализировать не надо. Я уже говорила как-то, что если в «Гарденс» случился какой-то косяк, то девяносто пять процентов, что это мой.       — Доктор Салливан, — медсестра протягивает мне планшет, — у Боулди снова давление. Посмотрите?       — Посмотрю, — вздыхаю я.       Давление, простуда, отравление — всë лучше, чем бумаги заполнять. Измеряю давление, пока Боулди — тучная женщина с объëмной причёской — жалуется на переменчивую погоду. Сто шестьдесят на сто. Бросаю взгляд в окно. По стеклу стекают капли. Между опустевшими лавочками ветер уныло гоняет жëлтые осенние листья. Даю Боулди таблетку под язык, попутно заполняю в планшете карту.       Смена ещë начаться не успела, а уже пациенты. Похоже, день будет плодотворным. Захожу в свой — до чего странно звучит! — кабинет. Привычно отвечаю улыбкой на улыбку медсестры и встречаюсь с твоими глазами. Ты сидишь на моём месте за компьютером и негромко ворчишь. Лицо серьёзное, губы поджаты. Но через мгновение ты улыбаешься. Светло и расслабленно.       — Интересное что-нибудь было? — спрашиваю я, плюхаясь на кушетку.       — Двое с крапивницей, — протягиваешь мне коробку конфет. Искусительница. Знаешь же, что я обожаю сладкое. Ты тоже, хотя успешно это скрываешь за пристрастием к несладкому кофе. — Я, главное, спрашиваю: «Что вы принимали»? Говорят, что пили антибиотики. Второй вопрос: «Зачем пили, если сыпь появилась»? Отвечают, что врач сказал пить, — делаешь растерянное лицо. — Ты, кстати, антибиотики выписывала.       — Я спрашивала про аллергию.       — Знаю, — вкрадчивый голос мурашками отзывается в районе макушки и спускается по рукам к кончикам пальцев.       Очень хочется прикоснуться к твоей щеке, смахнуть маленький клочок бумаги с волос и задеть уголок губ. Но нельзя: свидетель нам не к чему. Пусть медсестра продолжает вглядываться в экран монитора. Про еë присутствие забывать ни в коем случае нельзя. Хотя стоит отметить, что вся эта секретность уже давно стала азартной игрой. Украдкой коснуться руки в коридоре. Поймать взгляд возле регистратуры. Устроиться напротив за столиком в пустом кафетерии. И каждый раз замечать искорки ликования в твоих глазах.       Ты старше всего на год, но иногда кажется, что между нами целая жизнь. Ты бегло опрашиваешь пациентов, и кажется, что они сами готовы выложить тебе всю нужную информацию. Мне же приходится клещами из них всё вытягивать. Ты уверенно ставишь диагнозы и назначаешь лечение. Я постоянно сомневаюсь в том, что делаю. Ты мастерски споришь с пациентами. Мне проще согласиться и сделать то, что надо им. Что сказать, не повезло моим пациентам со мной.       — Звони, если что, — напоминаешь ты, оставляя халат на вешалке, на которой совсем недавно висел мой. Под твоим. Ты прощаешься с медсестрой и, захватив планшет, скрываешься в коридоре. Дверь почти бесшумно закрывается, отрезая кабинет от суеты по ту сторону. Ты знаешь, что я позвоню. Знаешь, что с вопросами я буду приставать только к тебе. Только перед тобой мне не стыдно признаваться в собственной глупости. А я знаю, что ты всегда мне поможешь.       Когда это началось? Не так давно, учитывая, что я работаю в «Гарденс» всего пару месяцев. Мы встретились в этом самом кабинете. Ты заполняла карты, я пришла на смену. Подсознание шепнуло мне, что я буду тебя обожать уже тогда, стоило мне увидеть твои весёлые глаза и чудесные ямочки на щеках, когда ты улыбнулась мне. Наша клиника маленькая, поэтому новости разлетаются очень быстро: ты даже в отпуске знала, что пришла новенькая.       Тогда я ещё не подозревала, что произойдёт: я влюбилась. Не сказать, чтобы я никогда не интересовалась девушками. Я замечала, что люблю своих подруг, своих однокурсниц. Да просто походя по улице, могла отметить, что вон та девушка с фисташковым мороженым красивая. Ничего более. Впрочем, на парней я тоже обращала внимание, но скорее как на красивые вазы или персонажей фильмов. Гораздо больше меня занимала учеба, прячась за которой, я отговаривалась от свиданий и студенческих тусовок. Было просто неинтересно.       Пока я не встретила тебя. С того дня я приходила так, чтобы застать тебя в кабинете, перекинуться хоть парой фраз перед работой и увидеть ямочки на твоих щеках. Тебя, похоже, это забавляло. Или оставалась после смены, чтобы принести тебе кофе — латте без сахара — и послушать, как ты общаешься с пациентами или рассказываешь историю, которых знаешь миллион.       Учëба в ординатуре в мою размеренную жизнь вполне вписывалась: я ехала в городскую больницу, где до обеда работала в отделении, а после обеда спешила в клинику. К тебе. Было в этом свое очарование: спешить, бежать, пытаться всё успеть. Меня хвалили за неуемную энергию, за хорошее настроение и искреннюю улыбку, но никто даже не подозревал, что причина всего спокойненько отменяет очередному пациенту антибиотики, чтобы прошла крапивница.       Ты быстро вычислила, насколько я не уверена в себе, один раз застав меня в кабинете с покрасневшими глазами. Мне было стыдно, что я прогуляла лекцию — да, синдром отличницы сильно усложняет жизнь. Ты ничего не спросила, просто сгребла меня в охапку и прижимала к себе, терпеливо гладила по голове, пока я задыхалась от слëз.       — Не реви! — усмехнулась ты, когда я немного успокоилась. — Хочешь, я тебе справку напишу, что ты болела?       — Справку? — оставалось только ужаснуться, насколько хрипло звучал мой голос. Мда, слëзы, конечно, никого не красят, но чтобы настолько. — А можно?       — Ты забыла, где работаешь? — глаза искрились весельем, будто мы наряд выбирали, а не болезнь. — Выбирай диагноз. Что тебе больше подойдет: боль в спине или простуда? Хочешь, будет ангина?       Ты вытирала салфеткой мои щëки, а я улыбалась. Какие лекции? Мелочи. Здесь гораздо лучше — тихий кабинет, запах дезинфектантов и ты, принявшаяся рассказывать про пациентку, нечаянно обнаружившую у себя «блямбу под грудью». Постепенно меня перестал волновать прогул и перспектива проблем на сессии. Сдавали же как-то все, кто пропускал лекции. И я сдам. Точно сдам, если буду знать, что ждëшь меня на работе.       Мне нравится ловить твой взгляд поверх монитора. Мне нравится видеть, как ты киваешь, когда я разговариваю с пациентами, а ты заглядываешь в кабинет за чем-нибудь. Мне гораздо спокойнее, когда ты останавливаешься за моей спиной. Я чувствую, что ты рядом. Этого достаточно, чтобы я не терялась, не боялась ошибиться, чтобы не сомневалась в том, что делаю.       Я постепенно привыкала к такому положению дел, поэтому большим открытием не стало, что моё спокойствие — это ты. А когда на выходе из клиники нас застал по-настоящему тропический ливень, и ты ухватила меня за руку, увлекая обратно под козырёк, я послушно шагнула за тобой. Зонт стукнул меня по запястью, будто хотел отомстить за то, что им пренебрегли.       — Переждëм, — решительно сказала ты.       Я коротко взглянула на зонт и тут же о нëм забыла. Мы сидели в пустом холле клиники, который освещала светодиодная лента на стойке регистратуры. Тени вельветовым пледом укутывали нас. Ты всё ещё сжимала моё запястье, а я старалась не думать. Не думать, как царапается кольцо на твоем пальце. Не думать, как щекочет кожу манжета твоего свитера. Не думать, что мне нравится запах твоих духов.       — Доверяешь? — вдруг спросила ты. Шëпот почти слился с шумом дождя, шелестевшего в осенней листве на кустах под окнами.       — Я уже говорила, что если бы ты была кардиохирургом, то я с удовольствием была бы твоим пациентом, — философски пожимаю плечами.       Ты молчишь, только усмехаешься. Ямочки на щеках проступают гораздо чëтче. Их вычерчивает слабый свет. Глаза кажутся бездонными от расширенных в полутьме зрачков. Ты сжимаешь мое запястье крепче. Кольцо оставляет царапину на моём пальце, словно отражение на пыльной поверхности зеркала, к которому кто-то приложил руку. Это эфемерное прикосновение останется там до тех пор, пока его не сотрёт пыль. В моём случае — пока регенерация не сделает свое дело.       — Вот и отлично, — говоришь ты.       Не успеваю заметить, как твои глаза оказываются близко-близко. Чувствую слабый запах твоего шампуня. Твои губы накрывают мои. Я не могу пошевелиться. В голове наступает такая пустота, точно все мысли разбежались. Я могу разглядеть, как дрожат твои ресницы. И закрываю глаза. У меня нет опыта, но я отвечаю на движение твоих губ, как могу. Ты не будешь смеяться, что я чего-то не умею. Ты терпеливо научишь. Я знаю.       Грохот. Что-то металлическое летит на пол. По холлу прокатывается оглушительный звон. Мы отскакиваем друг от друга, как попрыгунчики. Я озираюсь по сторонам, пытаясь понять, что произошло. По расчетам уже никого, кроме нас и охранника, в клинике быть не должно. Из коридора показывается крупная женщина с пышной прической. Я понимаю, кто это до того, как она заговаривает.       — Доктор Салливан, где у вас тут можно забрать анализы? — спрашивает Боулди. — У меня завтра госпитализация. Мне нужны анализы.       — В регистратуре, — киваю я на пустую стойку. — Но утром. Все уже ушли.       Ворча себе под нос, Боулди торопится под тугие струи ливня, а моë запястье снова обхватывает уверенная рука. Я заглядываю в твои глаза и улыбаюсь. Мы похожи на двух заговорщиков, решивших ограбить банк. Настолько тихо мы вытаскиваем ключи от нашего кабинета и крадёмся туда. Едва за моей спиной закрывается дверь, как ты оказываешься близко-близко. Я уже не вижу твоих глаз — слишком темно. Зато чувствую дыхание на щеке.       — Никаких пациентов. Сегодня я твой доктор.