Твой доктор

      — Салливан, ты что, влюбилась?       — Ч-что? — вопрос звучит настолько неожиданно, что я едва не роняю телефон в тарелку. Поднимаю глаза на Алексу, непринуждённо потягивающую холодный чай через трубочку.       — У тебя такое мечтательное выражение лица, будто тебе пишет кто-то особенный, — отвечает она. — Признавайся давай. Кто?       Я медленно откладываю телефон в сторону. Твоё сообщение с улыбающимся смайликом остаётся непрочитанным. Приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы справиться со взявшейся из ниоткуда тахикардией. Чувствую себя так, точно меня застали за чем-то неприличным, а не просто за перепиской с тобой. Нет, мою увлечённость тобой я не расцениваю как нечто недопустимое или постыдное. Просто прямота вопроса чуть смущает. Щёки стали бы горячими, если бы не кубики льда, позвякивающие в стакане с молочным коктейлем.       — Салливан, — Алекса становится серьёзной. Мы дружим уже много лет, и я не устаю удивляться тому, как много она понимает и замечает. — Я никому не скажу. Ты же знаешь. Всё, что было в сауне, остается в сауне! Ну ты поняла.       — Твоя склонность к приключениям неискоренима.       — Не обо мне речь. Я вижу, что что-то с тобой происходит, и мне это не нравится. Ты, кажется, слишком себя изводишь: учёба, работа, лекции в свободное время. Такое совсем не хорошо. Ты же врач, всё понимаешь.       — Я не знаю, что тебе сказать, — улыбка пропадает сама собой. Мне сложно говорить об этом, но надоело думать. — Я что-то чувствую к человеку, но не знаю, что это. Оно странное. Лёгкое-лёгкое, тёплое-тёплое, но слишком большое. Его слишком много, чтобы оно вообще помещалось где-то тут, — провожу по лбу.       — И давно?       — Несколько месяцев. Оно то отпускает, то накатывает снова. Я не могу это контролировать. Мне хочется улыбаться, хочется видеть улыбку в ответ, но каждый раз задумываться о том, что это, сил нет, — я болтаю трубочкой в стакане, успокаивая себя позвякиваем льда.       — А он? Ну, парень, к которому ты всё чувствуешь, — Алекса изумленно приподнимает брови, когда слышит смешок, сорвавшийся с моих губ. — Что?       — Еще больше я не понимаю, почему это она. Почему именно она?       — Тебе она нравится только внешне или внутренне тоже? — то, что Алексу настоящее положение дел не волнует, заставляет меня облегчённо откинуться на спинку стула.       — И так, и так. Она значительно превосходит меня в чём бы то ни было, но я это воспринимаю как должное. Она постоянно беспокоится, что я не поела, что мерзну, что пациенты обижают.       — И ты ей это позволяешь? Не рычишь в ответ, не пытаешься строить из себя идеальную женщину? Ого! Проще говоря, ты чувствуешь себя собой рядом с ней.       — Да, именно так, — я понимаю, что думала об этом. — Мне спокойно.       — Тебе надо с ней поговорить, — Алекса пожимает плечами.       — Нет. И думать забудь. Я вообще не представляю, что скажу ей. Не хочу потерять то, что есть. Меня устраивает то, что мы тепло общаемся, гуляем вместе, разговариваем.       — Салливан, а ты не думала, что будет лучше?       — Или хуже.       — Пессимистка ты, Салливан. Ты слишком не уверена в себе. Хочешь я познакомлю тебя с кем-нибудь? Развеешься, заведёшь новое знакомство.       Качаю головой. Слова Алексы заставляют все сомнения подняться, будто кто-то размешал осевшую на дне стакана взвесь. Поговорить. Звучит очень просто, да и со смелостью Алексы это не проблема. Но стоит мне хотя бы представить, что я буду идти рядом с тобой по парку и вдруг скажу, что ты мне нравишься, мгновенно делается плохо. Я не смогу сказать тебе. Слишком опасная перспектива, что ты разочаруешься во мне и перестанешь общаться. Только не после того, как я узнала тебя ближе.       Так или иначе, я продолжаю размышлять, пока иду в магазин за продуктами, пока готовлю горячие бутерброды, пока пытаюсь оформить учебный дневник. Желание поговорить с тобой, прояснить природу наших отношений всё ещё кажется мне опасной затеей, но уже не вызывает такого безусловного отрицания, как днём. Я даже отвлекаюсь от чата с одногруппниками, в котором выискивала темы занятий и план лекций этого семестра.       Телефон коротко вибрирует. Я кошусь на загоревшийся экран и тут же забываю про учёбу. Сообщение от тебя. Не успеваю осознать, что в нём написано, как подскакиваю и прохожусь по комнате от стены до стены. Спохватившись, беру телефон в руки.       «Мне страшно».       Два слова, написанные тобой, вызывают одни вопросы. Ты не пострадала? Что произошло? Где ты сейчас? С опозданием понимаю, что на последний я знаю ответ. Ты в больнице, в отделении гематологии на дежурстве. Приобщаешься к моей мечте. Наши преподаватели будто специально отправили меня на месяц в неврологию, где я часами разбираюсь в работе местной реанимации, а тебя с чистой совестью послали к гематологам. Ты, помнится, ворчала, что должно было быть наоборот. Я согласна! Жаль, никто нас не слушает.       «Что случилось?» — пишу в ответ.       Ты подозрительно долго молчишь. Я хватаюсь за любимую энциклопедию по заболеваниям крови, поглаживая её потертый корешок. Меня это немного успокаивает. Страницы слегка посерели от времени и ливня, в который я попала с ней на третьем курсе. Но она до сих пор со мной, пусть и данные слегка устарели. Мне сложно расставаться, сложно даже подумать о том, чтобы задвинуть на полку. Это всё равно, что предать друга. Нет, я не готова отказаться от своей мечты.       «Кровотечение у женщины. Не можем остановить ничем.»       Ответ заставляет меня совершить очередную пробежку по комнате и замереть посередине. Выглядываю в окно. На улице пока светло. В том, что я приняла нужное решения, я не сомневаюсь. Натягиваю кофту и беру рюкзак. От дома до больницы быстрым шагом минут двадцать. Я же бегу, преодолевая расстояние за рекордные пятнадцать.       Удивление охранника, которому я показываю пластиковую студенческую карточку, видно издалека: от лифта, который уносит меня на шестой этаж терапевтического корпуса. Что? За время моей учебы нам повторяли из раза в раз, что мы можем приходить в больницы — на наши клинические учебные базы — в любое время. Чем девять вечера не любое время?       — Салливан?! — изумление на твоем лице приятно видеть.       Я киваю и проворно заскакиваю в небольшую комнату, пропахшую стиральным порошком. У нас её ласково именуют «маленьким гардеробом». Переодеваюсь, путаясь то в штанинах, то в рукавах синего хирургического костюма. Ты ждёшь у дверей. Я знаю, чувствую, как от места, где ты стоишь, исходит тепло. Впрочем, мне может так казаться. От батареи справа припекает так, что не спасает приоткрытое окно, через которое задувает ледяной воздух. Такой вот бодрящий контраст для восполнения энергии.       — Что ты здесь делаешь? — спрашиваешь, когда я выглядываю в коридор.       — Ну, — неожиданно запинаюсь.       Порыв прийти был настолько внезапным, что я совсем не подумала, что могу тебе помешать. Глупо разглядываю приглушённо жёлтые стены, убегающие вправо и влево, кремовый кафель, на который из-под дверей палат падает мягкий свет. Что я здесь делаю? Я не могу придумать ответ на твой вопрос. На щеках выступает раздражающий румянец. Опять я сначала делаю, потом думаю. Хотя ты, наверное, привыкла к моей постоянной глупости.       — Неважно, — отмахиваешься ты, очевидно устав ждать, пока я свяжу хоть пару слов. — Тебя мне и не хватало!       — Не хватало? — приходит мой черёд удивляться. В твоём голосе нет раздражения или усталости. — Меня?       — Тебя. Тут такая ситуация, что ты просто подарок какой-то.       Я не верю в то, что слышу. И верю одновременно, потому что слышу это от тебя. Ты ведёшь меня по жёлтому коридору до двери, над которой светится надпись «Палата реанимации и интенсивной терапии». Твоё рабочее место. Так уж вышло, что мы однокурсницы, но учимся на разных направлениях: я будущий терапевт, ты — гений анестезиологии и реанимации. По логике больницы, мы должны были пересечься при трагической ситуации: когда я бы чуть не убила пациента своей медлительностью или феноменальной способностью принимать неверное решение. «Гарденс» всё изменила.       — Вот, — ты киваешь на бледную женщину за стеклом, вытирающую платочком нос. — Кровотечение остановить не можем. Тромбоцитопения. Ноль. Препараты капаем, но всё без толку. Есть идеи?       — Тромбоциты бы. Или плазму, — бормочу я и вдруг понимаю, что ты не просто смотришь на меня. Ты слушаешь. Слушаешь, что я говорю.       — Про тромбоциты я тоже подумала, но с ними проблема. Боюсь, отделение переливания крови мне их так просто не даст. Заявку надо было писать ещё утром, — пожимаешь плечами.       — Это уже утром так было? — мне становится нехорошо.       — Кровотечения не было, а так да. Я говорила, но меня никто не послушал. Вот, собственно, результат. И делать что-то придётся мне.       — Самый логичный вариант — перелить плазму и продолжать препараты. Может, до утра и дотянем, — в горле встаёт ком. Я предлагаю настолько безнадежный вариант, что даже мне было бы смешно, если бы напротив окна не истекала кровью женщина.       Мы молчим, наблюдая, как суетятся медсёстры вокруг кровати. Я плечом чувствую исходящее от тебя тепло. Ты стоишь совсем рядом, хмуришься и поджимаешь губы. Знаю, тебе тоже тяжело смотреть на всё это и не иметь возможности помочь. Мы думаем об одном и том же: о тромбоцитах, которые прямо сейчас нужны, чтобы спасти жизнь. А медицинская система смеется над нами, требуя подавать заявки на компоненты крови заранее.       — Что за бред, — слышу я твой недовольный голос.       Ты готова спорить, отстаивая свою позицию, но понимаешь, что это не поможет. Мы хоть и работаем врачами, но пока нас за таковых принимают не всегда. Для кого-то мы всего-навсего ординаторы, значит, слишком зелёные, чтобы иметь своё мнение. Ты задумчиво поглядываешь на телефон, а меня вдруг осеняет решение. Я торопливо шарю по карманам.       — Салливан? — ты тут же обращаешь на меня внимание. В твоих глазах вспыхивает искусственный свет лампы, отражающийся от стекла.       У меня дрожат руки, когда я набираю пароль на телефоне. Ничего не получается. Я каждый раз промахиваюсь мимо нужных цифр. Ты обхватываешь мое запястье, чуть придерживая. У тебя горячие пальцы и небольшая ранка на большом. Накануне ты заклеивала её пластырем, а теперь я прекрасно чувствую шершавый край. Надо будет спросить потом, что ты делала. Сейчас не до того.       — Надо написать профессору Блисс! Она в беде не оставит, — я нервно улыбаюсь, замечая твой прищур.       Вы не знакомы лично, но ты бесконечно слушаешь мои наивно-восторженные истории о ней. Забавно наблюдать за твоим лицом, когда я рассказываю. Ты щуришься, прямо как сейчас, будто тебя задевает, что я говорю о ком-то другом, но вместе с тем тебе интересно изучить чужой врачебный опыт. Хотя я не могу не восхищаться человеком, который знает обо всём на свете и умеет интересно рассказывать даже тем, кто ничего не понимает. Уж в этом я убедилась на своем опыте неоднократно. Могу гордиться, что профессор Блисс взяла меня под крыло.       Телефон звонит так внезапно, что я едва не выпускаю его из рук. На экране светится её имя. Мы переглядываемся. Сообщение только-только отметилось как прочитанное, а уже наша проблема сдвинулась с мёртвой точки.       — Салливан, где у вас пациент с тромбоцитами ноль? Госпитализируйте его в отделение гематологии немедленно, — говорит профессор Блисс, стоит мне ответить.       — Мы уже в гематологии, — я пожимаю плечами.       — Тромбоциты капали?       — Нет тромбоцитов. Плазма есть и препараты, — мрачно замечаешь ты.       — Так, — голос профессора звучит решительно. Кажется, ещё немного, и нас станет трое. Она из тех людей, кто может примчаться среди ночи в отделение больницы, где не работает, чтобы помочь. — Капайте пока плазму. С остальным разберёмся.       И отключается. Я улыбаюсь. Не знаю, что только что случилось, но оно должно того стоить. Ты говоришь медсёстрам, что делать, пока я потираю горящие щёки руками. Мне каждый раз неудобно кому-то звонить и о чём-то просить, но всегда придумывается оправдание: так надо для пациента. Женщина за стеклом кивает, соглашаясь на очередную капельницу, хотя то, что она устала, видно по покрасневшим глазам и медленным движениям. Она наверняка бы с огромным желанием уснула, если бы была уверена, что проснётся.       Я вот теперь в этом уверена. Ты надеваешь перчатки и проверяешь катетер, бормочешь что-то себе под нос. Ты на своём месте, в своей стихии. Она для тебя вот такая, на грани между жизнью и смертью, как бы банально это не звучало. Тебе интересно спасать больных, быть тем самым последним врачом, который может отвести от них неизбежное. И оттого мне каждый раз волнительно видеть тебя за работой. Неважно, чем ты занята.       Я так не умею, я так никогда не смогу. В кои-то веки это не вызывает ни жалости к себе, ни желания уйти. Моё место, хочется верить, за стеклом. Там, где не слышно шёпотков смерти, где здоровье пациента в таблетках и капельницах. Наверное, поэтому нас так тянет друг к другу. Мы сохраняем свой собственный баланс.       — Салливан, — не сразу замечаю, что ответила на звонок и приложила телефон к уху, — через пятнадцать минут у вас будут тромбоциты. Капайте и идите спать. Поздно уже.       — Спасибо, профессор Блисс, — отвечаю я и киваю на твой вопросительный взгляд.       Ты склоняешь голову к плечу. Я почти уверена, что если снять с тебя сейчас маску, то на щеках обнаружатся ямочки. Ты уже знаешь, что пациентка спасена, и расслабленно доделываешь свою работу. Встречаешь медсестру, принёсшую спасительный пакет с тромбоцитами, проверяешь этикетку и ставишь новую капельницу. Нет больше ни нахмуренных бровей, ни напряженных плеч.       Я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и снова думаю о том, что сказала Алекса. Поговорить с тобой? Поговорю. О чём угодно, кроме чувств. Сейчас не время. И позже — тоже. Возможно я снова ищу оправдания, но думаю, что так будет правильно.       — О чём задумалась? — ты обнимаешь меня за талию. — Выбрось всё из головы! Даже не представляешь, как мне тебя тут не хватало.       — Как? — срывается с языка прежде, чем я успеваю его прикусить.       — О, я непременно расскажу тебе.