Твой доктор

      Тому, кто проектировал крупнейшую клинику округа, надо выдать медаль за самые запутанные коридоры. Я иду по ним уже почти десять минут, а ощущение складывается такое, будто я каждый раз возвращаюсь к началу. Хотя бы потому что санитарочка со стопкой разноцветных полотенец стояла возле пожарного щита две минуты назад и четыре минуты назад. Не могут же в клинике работать близняшки? Или могут?       Мотаю головой, пытаясь избавиться от навязчивой мысли. Сворачиваю налево, вопреки тому, что указывает записка. Её написала заведующая отделением, в котором я прохожу практику. Казалось бы, спуститься на первый этаж, дойти до лестницы в другом корпусе, потом подняться на третий, а дальше три раза направо в зелёных коридорах. Ничего же сложного? Ничего. Ха! В кардиологическом корпусе, как я совсем недавно выяснила, все коридоры зеленые.       Устало отворачиваюсь к окну, прижимая к груди шуршащую историю болезни. Она тоньше, чем карты моих пациентов, и значительно легче. Так непривычно держать её в руках. Здесь всё: чем болел, что приключилось на этот раз, какие анализы. Всё, что трепетно собирается в медицинскую базу за многие-многие годы. Всё, что врач стационара узнаёт о тебе, просто заглянув в прошлое.       Голова гудит. Перевожу взгляд на окно, по которому стекают мелкие капли. Туман, укрывавший город утром, начал рассеиваться, и в нём можно не просто различить отдельно стоящие фонари, а рассмотреть учебные классы в корпусе напротив. Светлые пятна постепенно выстраиваются в ровную линию. Где-то ходят нервные студентки, окружив полураздетого парня. Всё ясно, третий курс изучает внутренние болезни. Где-то девушка напряжённо рисует на доске нечто, в чём с трудом удается узнать клеща. Ага, на четвёртом курсе сегодня инфекции. Где-то крупный врач сурового вида ювелирно связывает две верёвочки, трепетно подтягивая их за кончики. Так-так, пятый курс пришёл на хирургию.       Собственные годы учебы яркими бусинами рассыпаются перед глазами. Почему только сейчас до меня доходит, что это было весело? Не трудно, скучно и раздражающе, а тепло и уютно. Пусть временами я была готова всё бросить и гордо уйти, но всё равно накатывало понимание, что ничего, кроме медицины, я не умею. Сейчас, правда, я уже не уверена, что умею лечить людей. Да, есть определённый багаж знаний, которые когда-то в меня вкладывали — и продолжают вкладывать — преподаватели, но я так до сих пор не могу найти им единственно правильное применение. Так, как это получается у тебя.       Одно из светящихся окон привлекает моё внимание прежде, чем я успеваю это осознать. Сначала разглядываю обычную белую раму, потом — плюшевых мишек на хирургическом костюме одной из девушек, а потом вдруг понимаю, что вижу тебя. Твой профиль, который я изучила до малейшей детальки, вроде чуть приоткрытых губ. Твоя причёска, сейчас чуть более растрепанный хвост, чем обычно. Даже халат твой. Его я узнаю по залому на воротничке. Сама так погладила.       — Да быть не может, — ворчу себе под нос и мотаю головой.       Ты никуда не пропадаёшь. Кажется, даже наоборот, чувствуешь, что на тебя смотрят. Расправляешь плечи и приподнимаешь подбородок. Ты недовольна. Губы двигаются небыстро. Что-то говорят. Ты готова спорить. Указываешь на что-то, что скрыто от меня стеной и кривишься. Не понимаешь. Разводишь руками и слушаешь, что тебе отвечают.       Вздыхаю. Остаться бы здесь подольше, но некогда. Историю, которую я нечаянно измяла, накрепко прижав к животу, ждут где-то в зелёных коридорах. Отворачиваюсь от окна, замечая то, как ты озадаченно качаешь головой. Интересно, что там у тебя? Решаю, что от пары секунд ничего не поменяется, и вытаскиваю из кармана смартфон. С его экрана светится наша фотография на полу в «Гарденс». Мы собирали рассыпанные инструменты, когда медсестра удачно поймала кадр. До сих пор помню твой тёплый-тёплый взгляд.       «А я тебя вижу!» — набираю сообщение и отправляю.       Воровато прячусь в простенок и огорчённо морщусь. Ты разговариваешь с той самой одногруппницей, которой открывала больничный совсем недавно, и на телефон даже не смотришь. А я надеялась, что ты попытаешься найти меня. Похоже, твоё удивительное чувство, позволяющее угадывать мои мысли даже на расстоянии, дает сбой.       Моё внимание отвлекают санитарочки с яркими полотенцами. Не сразу доходит, что их две. Две! Значит, я не ходила кругами. Я куда-то шла. Правда, теперь осталось понять, куда. Оглядываюсь. Зелёный коридор кардиокорпуса такой же зелёный как все остальные. Даже указателей нет. Совсем недавно закончили ремонт — ещё пахнет краской, — и не успели вернуть их на место. Заглядываю в бумажку: «Отделение сосудистой хирургии. Доктор Каллен». Замечательно. Ни о чём не говорит, кроме самой первой ассоциации.       В загадочное отделение сосудистой хирургии я добираюсь через четверть часа. Для этого пришлось нагнать санитарок и подробно расспросить. Оказалось, что я была рядом. Надо было всего-то дверь открыть. Салливан-Салливан, у тебя всегда какие-то приключения на ровном месте.       Злюсь сама на себя. К тому, что я чемпион по красивому нырянию в лужи, удалось привыкнуть. Жаль, что это замечают другие: одногруппники, коллеги, пациенты, ты. Последнее расстраивает особенно. Хотя ты вида обычно не подаешь и пытаешься придумать оправдания моим глупостям, легче не становится.       На обеде и после него я проверяю телефон едва ли не поминутно. Ты не отвечаешь. Даже сообщение не прочитала. Я обидела тебя чем-то? Вряд ли. Мы не виделись пару недель. Ты с головой ушла в учёбу, у меня, наоборот, выдались спокойные дни. Даже в «Гарденс» я лишь пару раз увидела твою уставшую улыбку. Только и оставалось, что рассматривать коробку с вещами, на пластиковой стенке которой красовалась твоя фамилия.       Я скучаю. Запрещаю себе это признавать, чтобы не впадать в уныние, но это так. Отрицать очевидное бессмысленно. Мне не хватает тебя. Голоса, взгляда, теплых рук. Тебя. Самое логичное решение в такой ситуации — позвонить. Нет, у Салливан так просто не бывает. Я не хочу отвлекать тебя от чего бы то ни было, не хочу мешать. А проблемы… с ними я худо-бедно научилась справляться сама, пусть твоей уверенности мне не достает.       Пара сегодня тянется крайне медленно. Мы честно пытаемся участвовать в сценке, которую задумала преподавательница, но всё идет из рук вон плохо. Мне в пару достается девушка, спокойствию и тактичности которой можно обзавидоваться. Мы переглядываемся раз в пятнадцатый и всё ещё не понимаем, чего от нас хотят.       — Ну представьте, что вот поступил к вам пожилой мужчина с пневмонией. И умер, — излишне бодро повторяет преподавательница. — Перед вами родственники пациента, — показывает на наших одногруппников, сидящих напротив, — они пришли узнать, почему вы не выявили пневмонию.       — Мы делаем рентген всем, кто поступает, — пожимает плечами моя напарница, которой досталась роль заведующей отделением.       — А вот тут не сделали. Почему? Может быть, нам на этот вопрос ответит лечащий врач?       — Не могли мы не сделать рентген, — кое-как выдавливаю я.       Разговор идёт по кругу. Мы повторяем одно и то же, хотя смысл происходящего понятнее не становится. Чувствую, как накатывает паника. Мне неприятно. Мне тяжело. Я вижу, как уверенно разговаривает моя напарница с гипотетическими родственниками и понимаю, что я не могу. Не могу вести себя, как кто-то из них. У меня попросту язык прилип к нёбу, поэтому на любые вопросы в мою сторону я просто отмалчиваюсь, стараясь ни на кого не смотреть. Лицо горит.       — Лечащий доктор, скажите нам хоть слово, пожалуйста, — просит меня преподавательница. Совершенно дружелюбно. — Дайте нам всё услышать.       Это становится последней каплей. Я чувствую, как подступают слёзы. В горле встает ком. Моё понимание того, что я хуже, достигает апогея. Я ненавижу свои ошибки и, тем более, не люблю за них оправдываться. Виновата — наказывайте. Как я должна объяснять, почему я не сделала рентген пациенту, которому его должны были сделать ещё при поступлении? Я его сделала бы. Не могу. Мне душно. Учебная комната, такая же как те, которые радостно светились утром напротив кардиокорпуса, вызывает только головокружение.       Ногти царапают ладони. Стул падает. Хлопает дверь.       — Куда? — слышу за спиной голос преподавательницы.       Мне совершенно нет дела до того, что я впервые в жизни сбежала с пары, что оставила в кабинете вещи и телефон. Абсолютно всё равно, что я задыхаюсь, что по щекам текут горяченные слёзы. Мне обидно. Мне себя жалко. Я не буду настоящим врачом ни через пять, ни через десять лет. Останусь такой же бесполезной, какая есть. Зачем я только поступила в медицинский? От меня вреда было бы меньше, пойди я куда угодно, где нет риска кого-нибудь убить.       — Одиннадцать литров… Салливан!       Повелительный голос, раздавшийся совсем близко, я не могу проигнорировать. Замираю, обхватив себя за плечи. Всхлипывать не перестаю, даже не оборачиваюсь. Не хочу никого видеть, никого слышать. Хочу спрятаться от всего мира и вдоволь пожалеть себя. Белый халат выглядит изощрённой издёвкой, а серебристый бейджик с гордой надписью: «Ординатор» кажется похуже самого позорного оскорбления.       — Салливан, кто тебя обидел? — знакомые руки гладят мои судорожно сжатые пальцы.       Ты? Я бегло осматриваю коридор. Нашла место для плача. Совсем рядом вход в реанимацию, откуда ты как раз выходила с пары. Я так рада тебя видеть, что на мгновение забываю, почему вообще здесь оказалась. Впрочем, это быстро проходит. Горло снова стискивает. Я кашляю, давлюсь слезами. Ты прижимаешь меня к себе, позволяя уткнуться с заломанный воротник халата.       — Что случилось? — твой уставший голос потихоньку успокаивает. Уже не хочется себя жалеть. Остаться бы тут. В твоих объятьях, где тепло и безопасно. — Рассказывай, — требуешь ты шёпотом.       — У-у, сейчас кому-то будет плохо, — сверкает глазами проходящая мимо твоя одногруппница. — Берегитесь все!       — Иди уже! — шикаешь на неё слишком резко.       Мы сидим на подоконнике. Я сбивчиво объясняю тебе, почему я не врач, почему я хуже всех остальных, почему мне за себя стыдно. Ты молчишь, только хмуришься, будто просчитывая что-то в уме. Под конец, как раз стоило мне дойти до позорного побега, спрыгиваешь на пол. Поправляешь растрепавшийся хвост и решительно берёшь меня за руку.       — Сейчас всё решим, — говоришь ты и идёшь.       Вот так просто идешь в сторону нашей учебной комнаты. А я пытаюсь успеть за тобой и подумываю, как бы тебя отговорить от того, что ты задумала. Вряд ли у меня добавятся проблемы, просто так получается, что я снова смалодушничала и спряталась за твою спину. Понятно, что ты бы не оставила меня дальше рыдать в коридоре, но перспектива окончательно убедить всех в том, что я ни на что не способна, кажется крайне печальной.       Стоит нам эффектно появиться, моя группа во главе с преподавательницей мгновенной замолкает. На нас смотрят так, будто только что съели живьём человека и теперь подумываем, кем бы ещё подкрепиться. Я их уже не интересую. Действительно, если выбирать между моим покрасневшим от слёз носом и тобой, я бы тоже выбрала тебя. Тем более, когда твоё серьёзное лицо не предвещает ничего хорошего.       — Кто тут родственники? — спрашиваешь ты, прищурившись. Я осторожно вытираю мокрые щёки рукавом халата.       — Мы, — негромко отвечает одногруппница, сидящая напротив моего пустующего стула. Парень рядом с ней напряжённо кивает.       — А вы, простите, кто? — бодро вмешивается преподавательница, которую, кажется, внезапное прибавление в группе ничуть не удивило.       — Реаниматолог, — коротко бросаешь ты и делаешь всего один шаг в сторону гипотетических родственников. Я вижу, как одногруппница отодвигается назад, насколько позволяет стена позади. — Я последняя, кто видел вашего дедушку живым. В связи с чем позвольте вопрос: когда вы интересовались, как он себя чувствует, пьёт ли лекарства?       — Пару дней назад, — отвечает одногруппник.       Он держится чуть бодрее, но по нахмуренным бровям видно, что твоё появление и его выбило из колеи, хотя десять минут назад уверенности ему было не занимать. В суд он подавать собирался. Я бросаю короткий взгляд на тебя и подавляю желание улыбнуться. Ты стоишь, закрывая меня своим плечом и не мигая смотришь на родственников, то ли обдумывая очередной вопрос, то ли подбирая слова.       — Между прочим, — он успевает начать говорить раньше, чем ты, — у нашего дедушки была пневмония, а ваша коллега даже рентген не удосужилась сделать.       — Рентген не работал, — слова вырываются неожиданно. Гениально простой ответ, чтобы додуматься до которого мне надо было хорошенько прореветься. — Рентгенолог на больничном. А ухом я пневмонию не услышала…       — Потому что не ставится пневмония без рентгена, — мрачно заканчиваешь ты.       — Это правильно, но заподозрить-то её можно было, — вмешивается преподавательница.       — Мы заподозрили, — перед глазами мелькают яркие картинки моей учёбы, когда эту самую пневмонию мы знали едва ли не лучше всего остального и на экзамены по терапии шли с надеждой, что выпадет именно она. — Взяли мокроту на анализ и назначили антибиотики.       — А рентген? — неуверенно вклинивается одногруппница-родственница. — Вы могли бы мне позвонить, я бы сама дедушку отвезла, куда сказали бы, и сделала бы ему рентген платно.       — А он не доехал бы, — ты пожимаешь плечами, даже не думая отступать в сторону. — Он поступил в тяжёлом состоянии, был обследован доктором Салливан, лечение получал, потом случилось ухудшение на фоне интоксикации и обезвоживания. Его перевели ко мне. Вы бы хоть в больницу дедушку отвезли, когда он заболел.       — Да мы не знали, что он болеет, — вдруг говорит одногруппница и замолкает.       — Так! Стоп! — хлопает в ладоши преподавательница. — Отлично. Вы справились. Молодцы!       Я вздрагиваю. Голова тяжёлая и начинает болеть. Думать уже, конечно, легче, но всё равно почти невозможно. Что она говорит? В этом и был смысл занятия? Я до сих пор ничего не понимаю, когда твои тёплые руки осторожно берут меня за плечи и чуть встряхивают. Оглядываю веселящуюся группу, улыбчивую преподавательницу и ёжусь. Мне уже не кажется, что я хуже всех остальных, хотя моя феноменальная способность соображать медленно всё ещё со мной.       Ты идёшь рядом, касаясь моего запястья. Отчитываешь меня, как маленькую, что я бросаю телефон где попало, что не отвечаю на твои сообщения, что никак не желаю расставаться со своими комплексами. Я рассеянно киваю. Ты права. Только сейчас замечаю, что ты писала мне. Твое короткое: «Где ты?» радостно высвечивается на экране телефона, отчего на душе моментально теплеет. Моя очередная неудача ушла на задний план, даже нос не кажется заложенным и опухшим. Появляются силы, чтобы улыбаться.       — Совсем другое дело, — хвалишь ты, а я вдруг вспоминаю, с чего началась наша встреча сегодня и останавливаюсь посреди коридора. Хорошо, не зелёного. — Ты чего?       — Одиннадцать литров, — медленно говорю я, замечая, как твои брови удивленно приподнимаются. — Ты говорила про какие-то одиннадцать литров. Это о чем?       — Все-то ты слышишь, — хмыкаешь. — Сегодня на паре нас учили или пытались учить рассчитывать объём инфузионной терапии. Когда мы вместе с нашей главной считали, всё нормально было. Посчитали одно, потом другое, сложили. Она нас ещё, главное, спрашивает: «Всё понятно?». А мне вообще ничего не понятно.       — Ты ж с дежурства, — я пожимаю плечами. — Я бы точно после такого не соображала. Так что отлично понимаю.       — Это ещё полбеды. Она нам ещё раз объяснила и сказала дальше делать самим по образцу. Но понятнее не стало. У меня получилось — с учётом всех потерь на дыхание и пот — по одному показателю пять литров, по другому — шесть. Я добросовестно их сложила, как мы все группой до того делали. Так, человеку массой 80 кг с лихорадкой надо за сутки влить одиннадцать литров растворов внутривенно.       — А так вообще можно? — негромко спрашиваю я.       Меня искренне веселят твои поблескивающие глаза, я улыбаюсь. Вокруг нас беззаботно шумит огромных холл клиники. Медсёстры провожают пациентов, шурша бесконечными историями болезни, высоченный охранник, согнувшись в три погибели пытается докричаться до сухонькой старушки в цветастом халатике, двое врачей преспокойно рассматривают рентгеновский снимок, подставляя его хрупким лучам солнца, льющимся из больших окон. Нет, понимаю вдруг, я не смогла бы отказаться от этого мира. Не говоря уже о том, что это и твой мир тоже. Он однажды свёл нас, и только за это его надо благодарить.       — Это смотря для чего, — ты негромко смеешься. — Если ты решила благополучно отправить пациента на тихое кладбище, то очень даже можно. А если серьёзно, то ты можешь за день выпить одиннадцать литров воды?       — Да я и пять-то не выпью, не говоря уже про шесть.       — Вот именно, Салливан. Мы с тобой вдвоем осилим пять литров разве что, а там одиннадцать, — ты замолкаешь, пока я отвлекаюсь на старушку в цветастом халатике, кокетливо машущую рукой смущённому охраннику. — На вот. После слёз надо, — перед моими глазами бутылка, полная прохладной воды. С её плетёного чехольчика на меня смотрит веселая белка. Ты, как всегда, знала, что мне подарить.       — Это чего? Буду тренироваться, пока одиннадцать литров не выпью? — я не отказываюсь, только улыбаюсь, подхватив жизнерадостное настроение, витающее в пропахшем антисептиками воздухе.       — Точно. Заодно и проверим, много это или нет.       Ты подмигиваешь. Ямочки на твоих щеках, без которых ты была бы не ты, проступают невозможно ярко. Я бы потянулась к тебе, чтобы поцеловать, но люди вокруг заставляют только крепче сжать прохладное стекло бутылки. Ты наклоняешь голову на бок, отчего твои волосы скользят по шее и цепляются за воротник халата. Я едва успеваю вздохнуть прежде, чем чувствую твои объятия. Мгновенно забывается всё. Остаёмся только мы втроём: ты, я и наш медицинский мир, в котором одиннадцать литров могут решать судьбу несуществующего человека из задачи.